Рыба клевала как заведенная забыв обо всем на свете: ТЕЧЕНИЕ – рыболовные истории | Рыбак Yakut

ТЕЧЕНИЕ – рыболовные истории | Рыбак Yakut

Немало миль уж позади…

А сколько предстоит пройти,

Чтобы узнать, какие встречи

Готовит русло впереди!

А. Посёлов

Удивительно в век интернета и всеобщей мобильной связи, живя в большом городе, чувствовать тоску одиночества, душевную неприкаянность. Отчего это? И отчего от этого одиночества тянет не на шумные улицы, ни в ночные клубы, а в тишину леса, на берег реки. Может нам не хватает в большом городе времени для размышления о себе, о вечности, вот и тянет в тишину, где только и может человек глубоко думать. И хорошо, что не одному мне хочется бежать от тоски на реку, хорошо, что есть еще, пусть не много, но есть люди, которые не разучились задушевно разговаривать и им совсем не совестно признаться тебе в сомнениях и смятениях своих. Вот с такими, немногими, которые готовы понять, и сбежал Николай в очередной раз на одну из горных рек. Он не мог назвать их друзьями, но смело мог назвать товарищами, с которыми не нужно выяснять, кто умнее, талантливее, богаче. Звали их Владимир и Виктор.

Была осень, подкравшаяся из-за Верхоянского хребта рыжей лисицей. Побурела, пожелтела на всю глубину бескрайняя тайга. Горная река давно потеряла большую воду и теперь ласково звенела прозрачной водой на перекатах. И каждый из них в первый день прислушивался, привыкал слушать разговор этой удивительной реки. Что слышали товарищи, Николай не знал, а ему река шептала о чем-то давно забытом, но дорогом и нежно и тихо все звала куда-то, звала.

Сплавлялись по реке, ловя пятнистых тайменей и цветастых ленков, не забывая наблюдать, как срываются из каждого залива стайки уток, ими потревоженные. С улыбками смотрели на круто вздымающиеся высокие склоны, где сплошной стеной, в буйной зелени кустарника, стояли вековые ели. Кто-то, молча, показывал рукой в сторону, где зияло ущелье, на дне которого, несмотря на солнечную погоду, было сумрачно, лежали густые зеленоватые тени, а у самой кромке неподвижно стоял лось — тайга.

Нижняя лодка резко свернула со струи и уткнулась в галечную косу.

— Ты чего? — крикнул Николай.

Владимир не ответил, просто махнул приглашающие рукой и наклонился над лодкой.

Так уж заведено, пристал один, все следуют за ним.

— Ну, что у тебя, — переступая через борт, спросил Виктор.

— Мы же хотели «санки» испытать, вот самое подходящее место, — показал рукой Владимир.

— А…. Ну, пытай, а я тогда рыбой займусь.

— Скучный ты, какой Вова…. Нет, чтоб со мной пройтись, полюбоваться плеском хариусов, а может и сигов на поводках, а ты «рыбой займусь»…

— Подсолить нужно… Тепло.

Третья лодка уткнулась в берег.

— Пойдешь со мной? — спросил Николая Володя.

— Можно и пойти, только ружье сейчас достану.

— Сколько у тебя? — спросил, повернувшись к Николаю Виктор.

— Три таймешонка и один ленок.

— А у тебя?

— У меня пять таймешат и все, — Владимир кивнул на белый пластиковый контейнер на дне лодки. — Слабенько пока…

— Нормально, — пробурчал Виктор и стал складывать улов со всех лодок в один алюминиевый ящик. А когда его товарищи уже сделали по паре шагов от лодок, спросил:

— Как солить-то, покруче?

— На твой вкус, — бросил через плечо Владимир, а Николаю предложил, — пойдем напрямик до начала острова и оттуда уже заведем, чтоб с рыбой двигаться к лодкам.

— Согласен.

Они пошли через прибрежные заросли к нижней части острова. Иногда ноги натыкалась на багульник, и одуряющий аромат вспыхивал, как костер.

— Ты Вов иди к реке, начинай, а я пробегусь тут по краюшку, может, что на ужин добуду.

— Только ты не долго, хорошо?

— Десять минут…

Тонкий, ни с чем несравнимый аромат растекался по лесу. Но дичи не было видно. Выйдя в конце острова из кустов, Николай увидел Владимира, в руках которого была капроновая леска, протянутая к кораблику-дощечке, плывущей по реке. Поводки с крючками, привязанные к леске, рассекали чуть заметную рябь. Время от времени рыбак поднимал леску, из воды со свистом вырывались поводки с пустыми крючками.

— Может место не то? — подходя, спрашивает Николай.

— Да какая разница… Сейчас попробую поближе провести, может он там не стоит.

Нужно заметить, что ни такой, ни какой другой снастью, хариуса они на таких реках не ловили, наверное, потому, что всегда хватало крупной рыбы. А в этот раз решили провести эксперимент с древней снастью, так, ради интереса.

Владимир тем временем вошел в воду и потихоньку подтянул кораблик к берегу. Дощечка повиляла немного и вдруг словно ожила — выправилась, встала носом против течения, поплыла, разбрасывая фонтанчиками воду. Чуть заметными движениями рыбак направил ее к выделявшейся на поверхности струе. Приподнял леску, на солнце матово блеснули серебряные капли маленьких блесен. Сжатые губы Владимира слегка шевельнулись, широкое, добродушное лицо, прорезанное первыми морщинами, сосредоточилось, серые глаза видали только скользящую снасть. Шаг, другой, третий… Он поднял руку с леской. Из воды выскочили блесны.

— Оксе!

На дальних крючках прыгали два стальных хариуса.

Владимир, улыбаясь, подтянул их к берегу. Кораблик как живой — нетерпеливо режет волну и норовит уйти обратно. Но рыбак ловко снимает рыб и отпускает снасть. Бьющихся на камнях рыб подобрал Николай и положил в полиэтиленовый пакет, вынутый из кармана.

— А тару, почему не прихватил, — спросил Владимира. Тот отмахнулся, но потом порылся в кармане и бросил Николаю кусок толстой лески с палочкой на конце. Николай понял, что это кукан. Усмехнулся и сунул к себе в карман.

— Дай мне попробовать, — просит Николай.

— Сейчас, сейчас… Не торопись… Рыбы хватит всем. Этот год для рыбы добрый.

— А ты почем знаешь?

— Чувствую…

Владимир и на самом деле почувствовал, как сразу огрузли поводки, едва кораблик отошел к струе. Он вытянул леску, опять снял двух рыб и снова отпустил кораблик.

— На, держи, — протянул мотовило с леской Николаю, а сам стал складывать хариусов в пакет, отмечая про себя, что рыба крупная и красивая. Так они стояли на одном месте, и пакет становился все тяжелее, хотя лов сегодня был экспериментальный. Оба они считали сегодняшний лов забавой, но увлеченно подсказывали друг другу, как нужно играть леской.

В какой-то момент клевать перестало, Владимир еще минут пять подергал леску, блесны искрились на солнце, но рыба не брала. Тогда быстро смотали снасть, и пошли к лодкам.

Взвешивая рукой на вес пакет, Николай сказал:

— Знатная у нас нынче жареха будет, а?

— Да, уж… А главное не обычная, а то все таймени да таймени — засмеялся Володя.

И Виктор заглянул в пакет, как только рыбаки появились у лодок.

— Может и на ночевку вставать пора? — сказал он и добавил, кивнув на хариусов — уснули уже.

— Можно и встать, — ответил Владимир, — но только у плеса большого, чтоб ночью покидать «мыша» можно было и нанос, чтоб был.

— Давайте уж в основное русло с притока выйдем, там и встанем, — предложил Николай, — а то на этом притоке неуютно как-то.

И снова река. Десятки километров тянется, извиваясь среди гор, ее изумрудная лента.

Лодки весело скользят по быстрым струям шевер, замедляя ход на тихих, по здешним меркам, задумчивых плесах.

Николай громко свистнул, привлекая внимание товарищей, показал рукой на берег. Плес был небольшой, но глубокий. С берега громадный нанос нависал над водой торчавшими в беспорядке деревьями, справа и слева от которого галечный берег резко падал в изумрудную глубину реки.

Каждому нашлось дело. Володя потрошил хариусов, Виктор вырыл в гальке ямку, обложил ее камнями, разложил в ней костер и, пока дрова перегорали, превращаясь в уголь, разгрузил свою лодку, вытянул ее на берег, перевернул вверх дном. Николай, сделавший то же самое, собирал на импровизированный стол — кусок брезента, ужин. День быстро угасал, лишь над горами еще держалось багровое зарево, на фоне которого четко проступали силуэты причудливых скал.

Красные отсветы костра легли на лицо Виктора, и оно казалось выкованным из чугуна. Он выкладывал над углями рыбу, насаженную на тонкие тальниковые палочки, и уже тянуло душистым дымком.

— Ну, долго еще, — глотая слюну — спросил Володя, — а то и поймай тебе и принеси и выпотроши, а как жрать, так не дождешься.

— На, проглот! — Виктор подал самого сочного хариуса Володе, остальных сложил прямо на брезент.

Володя уже откусил и смаковал с полузакрытыми глазами, когда Николай движением руки остановил фляжку, из которой Виктор хотел разлить по кружкам водку.

— Давай сегодня из этой. — И он протянул Виктору бутылку коньяка.

— Что так? — спросил тот.

— Много лет назад в этот день погиб мой друг Серега. Любил он коньячок, вот я и хочу помянуть его именно этим напитком.

Володя перестал жевать, внимательно поглядел на Николая и, поняв что-то по выражению его лица, молча, поднял кружку.

— Ну, как говориться, пусть земля ему будет пухом.

Давно рыбаки не пробовали свежих хариусов и теперь отводили душу. Нежная рыба таяла на языке, и рот наполнялся речным ароматом.

— А как он погиб? — спросил после долгого молчания Володя.

— На охоте… И я там был.

— Как на охоте? Случайно?

— Не знаю.

— Как это?

— Длинная это история.

— А ты расскажи.

— Налей Витя еще по одной, — протянул Николай кружку, — выпьем теперь за нас, за реку вот эту, за вечер тихий, а потом расскажу, если на самом деле тебе это интересно.

— Давай, — кружки звякнули друг об друга.

Николай положил в рот кусочек засоленного Виктором всего несколько часов назад ленка и почувствовал запах гор, свежесть ветра, вкус воды, текущей со снеговых вершин.

И странно: здесь, у костра, собираясь рассказать о той трагедии, вспоминая друга, Николай почувствовал себя таким, как тогда — молодым. Он как будто бы выскакивал на несколько мгновений из своего нынешнего обличия и уносился в прошлое.

— С Серегой мы вместе росли. Квартиры были на одной лестничной площадке. У тети Любы, это его мама, было два сына, а нас было трое братьев. Все близкого возраста, что само собой подразумевает и одинаковые интересы всей компании. Но в их семье не было отца, поэтому наш отец всегда брал их вместе с нами на рыбалку и мы всегда помогали им в заготовке дров и воды. Дом наш хоть и был двухэтажный и восьми квартирный, но не был благоустроен. Серега был на два года старше меня, и так вышло, что я во многом ему старался подражать, но нужно отметить, что не во всем. Если он предпочитал сидеть с транзисторами и мастерить приемник, например, то я в это время бегал с клюшкой на катке или с ружьем по лесу. Он с завидной тщательностью делал модель планера, я гонял мяч. Но, время от времени наши интересы совпадали и мы вместе запускали модели космических ракет, смешав в качестве топлива для них дымный порох и толченые угольные таблетки. Однажды для того, что бы достать радиодетали, вскрыли ближнюю приводную на аэродроме и унесли два блока, как потом выяснилось — радиопередатчиков. Что значило в те времена кража передатчиков, вам, наверное, понятно. За такое можно было и шпионство припаять и вредительство и все, что угодно. Вычислили нас КГБшники в один день и нагрянули с обысками. Но и нас успели предупредить, что передатчики ищут. Недолго думая, мы унесли их на озеро и бросили в прорубь, так сказать — концы в воду. Знали бы мы тогда, как ловко и быстро нас «раскалят» эти ребята, то и утруждать себя не стоило этим походом на озеро. В общем, все мы им рассказали и показали. Нужно отдать должное этим офицерам, ни нас, ни наших родителей в прорубь лесть не заставили, полез один из них, и передатчики достал. Уроком это нам послужило и с того времени к государственному имуществу мы относились с почтением. С юности Серега стремился модно выглядеть и сам себе шил брюки и куртки. Одевался он всегда на зависть нам, интересуясь модными журналами. Мы над этим его пристрастием посмеивались, считая, что это дело девчонок, но никак не пацанов. В общем, на охоту Серега с нами ходил очень редко, ну может раза три за все наши детские и юношеские годы. Именно у него появился первый в поселке магнитофон «Романтик» и он где-то умудрялся доставать записи с иностранными исполнителями.

Потом он поступил в Кировоградское авиационное училище и уехал. Я же в девятом классе влюбился и после окончания школы уехал следом за ней в большой город, откуда вскоре угодил в армию. Встретились мы снова только через три года, когда я вернулся из армии. Серега работал диспетчером управления воздушным движением, был уже женат, но изменился мало. Все так же модно одевался, все так же, если не больше любил иностранную музыку и доставал уже не магнитофонные ленты, а иностранные пластинки в красочных конвертах. В его доме появился модный проигрыватель с алмазной иглой, усилитель и мощные акустические колонки, которые назывались, если мне не изменяет память АС-90. В переднем углу висели три старые иконы неизвестно откуда раздобытые. Мне было достаточно одного с ним разговора, что бы принять решение стать диспетчером УВД, как и он.

Пока я учился Серега и вовсе превратился в «не нашего», как тогда говорили, человека. Только он имел в аэропорту джинсы Levi Strauss, а не какие-то там «Mantana» или «Wrangler» за которыми мне пришлось, чтоб не отстать от моды, лететь аж в Ленинград. Только он щеголял в импортном велюровом пиджаке и туфлях Barker. На работу нам разрешалось приходить только в форменной одежде, но и здесь, Серега демонстративно носил фуражку под мышкой, никогда ее не надевая. Он все чаще отказывался от поездок со мной на рыбалку, все чаще проводил время в ресторанах и начал играть в карты на какой-то квартире с новыми своими товарищами. Но наша дружба оставалась все еще крепкой. Он мог поздно вечером приехать ко мне на своем мотоцикле, что бы просто покурить вместе, а я к нему в любое время, что бы поговорить. Однажды мне его жена Надежда шепнула, что ей не нравиться Серегин новый товарищ — адвокат, как она его назвала. Я, конечно, пропустил это мимо ушей, уверенный что женам не угодишь и что все жены для того и существуют, чтоб быть недовольными друзьями мужей. Однажды, накануне вот этой самой даты, приехал ко мне Серега и предложил сходить на охоту, за зайцами. Я обрадовался, предложил пригласить еще три-четыре человека постоянно ходивших со мной в охоту, но Серега попросил никого не приглашать, так как с ним будет тот самый адвокат, который не очень любит «колхозников», так он назвал наших поселковых мужиков — работников аэропорта.


Утром я встал с плохим настроением, было пасмурно и в прозрачном воздухе даже пролетали редкие снежинки. Гости мои приехали во время, но экипирован был только Сергей, который попросил меня дать адвокату ружьишко и какую-нибудь курточку, так как тот был в джинсовом костюме и светлых кроссовках. Я заметил им, что в светлых кроссовках на зайцев не ходят, можно и по ногам дробью получить, но они только усмехнулись.

Как только вошли в лес, сразу выяснилось, что адвокат сроду на охоту не ходил и понятия не имеет, что и как, нужно делать. Пришлось поставить его в средину нашей небольшой «цепи» и так мы прошли километра три, наверное. Зайцы, к тому времени уже не раз гоняемые, были осторожны и поднимались с лежек много дальше, чем можно было стрелять. Но я все же убил одного и еще подстрелил рябчика. Вот с такими трофеями мы вышли на местность заросшую мелким лиственничником. Ходить цепью по таким местам нужно так, чтобы крайние шли чуть впереди, а идущий в центре трещал по зарослям и выгонял оттуда зайцев. Перед заходом на первый лесок мы собрались вместе, курили. При этом адвокат держал ружье в руках и, разговаривая, постоянно поворачивал стволами то в мою сторону, то в сторону Сергея. Когда стволы в очередной раз почти уперлись мне в живот, я отвел их рукой в сторону и сказал ему, что бы он повесил ружье на плечо и что ружье, иногда, может выстрелить и самопроизвольно. После первого захода и Сергей добыл зайца. Видя, что идя в средине цепи, зайца не убить, адвокат попросил Сергея поменяться с ним местом и мы пошли если смотреть слева на право так: — я, Сергей, адвокат. А в лиственничнике этом встречается много небольших полянок, на которых при ходьбе можно увидеть своего партнера, а то и обеих сразу. Это позволяет всем подравняться и идти дальше. Миновали одну такую полянку, где я видел Сергея, шедшего вровень со мной. Вошли в густое мелколесье и визуальный контакт пропал. Через какое-то время справа грохнул выстрел и одновременно я услышал вскрик, страшный такой, сначала громкий, потом затухающий, как будто с этим криком затухала и сама жизнь.

Я замер в ожидании другого крика, ну мата может. Знаете, как бывает, шарахнет кто-нибудь по кустам, а там человек. Крик сразу, ругань. А тут тишина гробовая. Сердце у меня упало, почувствовав неладное я побежал на этот вскрик.

Метров через пятьдесят выбежал на полянку и замер: на брусничнике лежал Сергей, над ним, на коленях, стоял адвокат, ладонь правой руки которого лежала на спине моего друга.

На деревянных ногах шагнул я к ним. Адвокат обернулся и убрал со спины Сергея ладонь. На всю жизнь в моей памяти осталась то, что я увидел: темная дыра размером с куриное яйцо и две маленькие дырочки чуть в стороне. Кровь из раны уже чуть сочилась. Я взглянул в глаза адвокату, тот покачал отрицательно головой и сказа шепотом:

— Умер.

Может минуту оба мы смотрели на тело и молчали. Сергей был мертв.

Я не думал, что нужно делать дальше, просто молча снял патронташ, бросил ружье на землю, приподнял тело Сереги и попытался взвалить себе на спину.

— Давай вместе, — сказал адвокат.

Я молчал. Тогда он помог мне встать с тяжелой этой страшной ношей, и я пошел в сторону дороги, которая была примерно в полутора километрах от этого, уже проклятого мной, места. Адвокат шел сзади. Вскоре ноги у меня начали подкашиваться, а во рту появился привкус крови, идти было очень тяжело. Раза два-три, я приваливался к толстым деревьям и отдыхал, судорожно хватая ртом воздух, а через какое-то время, не помню уже, сколько прошел, свалился на обочине противопожарной канавы и заплакал.

Потом мы несли тело Сергея вдвоем, руки наши и одежда были испачканы кровью, но на дороге остановился первый же грузовик заметивший нас.

Николай замолчал.

— И что было адвокату? — спросил Володя.

— Потом была прокуратура, следствие, суд, где было доказано, что произошел несчастный случай и что Сергей сам выскочил под выстрел.

— Как это сам?

— Сергей шел слева от адвоката, от него выскочил заяц и побежал вперед и вправо, то есть в зону обстрела правого стрелка, а Сергей почему-то побежал за этим зайцем. Адвокат в этот момент уже целился в зайца, целился долго, не умея стрелять навскидку, при этом его левый глаз был закрыт, сам он стоял вполоборота опять же вправо, вследствие чего не видел ничего, что происходило слева. В момент нажатия на спуск и выстрела Сергей выскочил слева, оказавшись между стрелком и зайцем. Такая вот версия была принята следствием и потом судом. Кроме того отец этого адвоката оказался одним из прокуроров города, в общем дали ему год условно после чего адвокат из города исчез.

— Да, уж.

— Вот и судите теперь сами как он погиб. Намеренно ли стрелял адвокат или случайно, не знаю, но грех лежит на мне. Я вложил в руки этого адвоката свое ружье, я согласился взять его с собой на охоту, я и виноват.

— Скажи спасибо, что папаша его не повернул дело так, что не адвокат стрелял, а ты, — тихо сказал Виктор.

— Да, могло и так повернуться, — добавил Владимир.

— Налей-ка Витя еще по одной, — протянул кружку Николай. — Как бы там не было, а больше мне никак нельзя допустить ничего подобного с теми, кто рядом, мне того греха до конца жизни хватит.

А речка билась черной волной, булькала и шептала: «Эх, человек, человек. Не пугал бы ты судьбу, не зная, что она тебе готовит на завтра».

Луна брызгала серебром, купалась в речке, а когда пряталась за тучи, тайга утопала в густой темноте неизвестно что приготовившей тем, кто пришел сюда не званым.

— Вот давайте и выпьем за то, что бы все было хорошо у нас и всех наших близких, а потом пойдем тайменя ловить, — поднял свою кружку Володя.

— Я не пойду, — отказался Николай, — а вы двигайте.

Он уже лег на дно перевернутой лодки, укрылся с головой, когда Виктор с Володей двинулись вверх по реке. Галька звенела под их ногами, скатывалась и булькала в воде. И больше ни одного звука не раздавалось во всем мире. Тайга, река и берег спали в жидком свете полуночной северной луны.

Едва побелел восток, чуть-чуть загорелся небосклон, проснулись одновременно Николай и бекас. Рассекая воздух, бекас молнией пронесся над речкой и разорвал предутреннюю тишину резким щелканьем своих крыльев. Над лесом проплыла серая птица. Важно взмахивая крыльями, она сделала несколько ровных кругов и прокричала мягко, гортанно… Хорк-хорк! Это коршун делал свою утреннюю прогулку. Он взмахивал крыльями важно, размеренно и плавно.

Вырисовывались зубцы гор. Забелели валуны на берегу. Свет нового дня затекал в таежную синеву, просыпалась и оживала тайга. Клесты встречали солнце пронзительным свистом. Вторя им, щебетали другие таежные пташки.

Подбросив в погасший костер сухого мусора из наноса, и поставив над вспыхнувшим огоньком чайник, пошел Николай к реке умываться, а когда вернулся, огонь в костре уже трещал, пожирая сучья, весело разбрасывая вокруг искры.

— Эй, рыбаки! Подъем! — прокричал Николай.

Зашевелился в спальном мешке Владимир. Откинул с головы куртку Виктор.

— Проспите весь клев утренний, — торопил их Николай.

И снова три лодки устремились вниз по незнакомой рыбакам реке. Река вначале поворачивала некрутыми изгибами, открывая простые и величавые красоты своих берегов. Яркими пятнами подступали к самой воде лиственницы, дерзкой позолотой праздновавших сентябрь. То там, то здесь попадались кусты румяного ольшаника, уже начавшего меркнуть и буреть. Старые крупные ели темной стеной стояли за этой цветной оградой реки, высоко вздымая свои вершины и как бы желая узнать, что за люди плывут по их реке, да поглядеть на воду, изумрудную под голубым небом и сверкающую бликами на перекатах. Но, через три часа сплава характер реки изменился. Все чаще попадались крутые пороги, где крутило и несло так, что спиннинги приходилось откладывать и браться за весла. Стоило попасть в основное русло, и берег пролетал мимо с бешеной скоростью, словно лодка идет на моторе.

После очередного поворота впереди совсем рядом показались камни. Лодка Виктора летела на них боком. Широкие серые валуны, обточенные волной, как живые лезли навстречу. Среди водоворотов чудилось даже, что их бока вздымаются от дыхания. Виктор налег на весла и вдруг заметил среди камней застрявший ствол дерева с наполовину обломанными сучьями и содранной корой. Бурный поток переливал через ствол, вспениваясь на острых суках. Оценив, что лодка приближается к камням быстрей, чем продвигается поперек течения, Виктор так налег на весла, что они затрещали, он греб быстро, сильными ударами. Весла так и мелькали. Скорей же! Скорей! Но лодка очень медленно двигалась в нужном направлении. Ледяная, крученая вода шлепала по бортам крепкими ладонями, а на дне мелькали камни. Виктор работал как машина, но стихия оказалась сильнее. В момент, когда он понял, что катастрофа неизбежна, он подумал лишь о том, сумеет ли быстро стянуть сапоги и штормовку, оказавшись в ледяной воде.

Из лодки он вылетел одновременно с хлопком, шипением воздуха и шумом налетевшего на препятствие водного потока. Его сразу закрутило и увлекло вниз. Оставаясь в воде, насколько хватило дыхания, он видел над собой серебристую рябь и искаженное, почему-то багровое облако.

Лодка Николая скользнула о не спустившую корму лодки Виктора, и это спасло вторую лодку. Пот заливал глаза, но Николай греб и высматривал, не мелькнет ли где голова Виктора. Вот он, но чуть в стороне, показался и тут же снова ушел под воду. Теперь налегая на одно весло, Николай гнал лодку к тому месту, где по его расчету должен был вновь появиться Виктор. Всплыл он перед очередным валуном и пока барахтался борясь с быстрым потоком, Николай, забыв обо всех опасностях, забыв все, зачем он здесь, забыв всю свою жизнь и самого себя, видя открытый рот Виктора, видя его крик, перегнулся через борт бешено скачущей на волнах лодки и, изловчившись схватил его за капюшон. Весла были брошены, лодка неслась на валун, но отпустить Виктора он не имел права, не мог. Дотянувшись до брючного ремня Виктора, Николай вцепился в него мертвой хваткой и сжав до скрежета зубы потянул того в лодку.

«Вот и все» — мельком взглянув на приближающейся камень, подумал Николай. Корма уже была у камня. Он не мог разжать пальцы, чтоб вцепиться, потом в лодку и даже на миг закрыл глаза, а когда открыл, корма уже проскочила в десяти сантиметрах от острого скола на валуне. Еще никогда он не вздыхал с таким облегчением.

Виктор осторожно, как бы собирая себя по частям, сел и тут же стерев с лица кровь, поднялся, пошатнувшись. И сразу им овладело неизъяснимое блаженство. Наконец-то быть на суше, где так легок каждый шаг. Дышать, не замечая дыхания, — хоть отпусти голову, хоть вбок ее, как придется. Стоять на неколебимой поверхности, которая держит, не требуя никакой заботы. Он улыбнулся.

— Раздевайся, — услышал голос Николая, — и быстрее.

Виктор снова сел на гальку и стал стаскивать слипшуюся одежду.

— Одень пока вот это, — протянул ему Николай свою верхнюю одежду и начал совать босую ногу в сапог.

Володя разгружал свою лодку.

— Ты с ней повыше зайди, чтоб можно было к Витькиной лодке с первого раза подойти. И еще, Вова, если ухватишься за леер и не сдернешь ее с сучков, брось, а то и тебя накроет.

— С понятием, — ответил Владимир, и Николай знал это: не первый год ловил рыбу на таких реках его товарищ по рыбалке.

Потемнело небо, стало бархатным и ушло ввысь. Бесчисленные звезды задрожали в темной глубине реки. Берега помутнели и стали неясными точно отодвинулись и река тоже смутная и неясная стала казаться широкой.

Они сидели у костра и говорили о том, как завтра поплывут дальше на двух лодках и о том, что самые рыбные места должны быть впереди. Что готовила им судьба, их не интересовало, потому, что все трое знали, что их опыт их дружба поможет преодолеть любое препятствие.

И несет меня теченье, жизни быстрая вода,

То подхватит на мгновенье, то отбросит на года.

Сколько отмелей и мелей, и причалов впереди,

Что-то сделать мы сумели, что-то вовсе не смогли.

Сколько, сколько еще надо, чтоб, причалив в нужный срок,

С легким сердцем и душою на реку смотреть я смог,

Наконец, огладить, взглядом оба берега твои,

Обернуть печали в радость и — уйти за край земли.

Выжившие” – читать онлайн бесплатно, автор Алекс Шульман

Часть 1

Загородный дом

Глава 1

23:59

Полицейский автомобиль медленно пробирается сквозь заросли по узкой дорожке к участку. Вот и загородный дом, одиноко стоящий, проглядывающий сквозь неплотные сумерки июньской ночи. Простой деревянный дом, немного кривоватый, неправильных пропорций, он кажется выше, чем нужно. Белые уголки поблекли, красная краска на стенах южной стороны выгорела. Черепица заросла травой, крыша напоминает кожу доисторического животного. Ветер стих, похолодало, стекла запотели. Лишь окно верхнего этажа светится ярко-желтым светом.

А там, внизу, озеро, темное, тихое, у самой кромки воды растут березы. Баня, в которой мальчики мылись вместе с отцом летними вечерами, а затем осторожно спускались к воде, наступая на острые камни, балансируя вытянутыми руками, словно на распятии. «Хорошо!» – рычал отец, первым бросаясь в воду, и его рык долго звенел над озером, а потом наступала тишина. Такая тишина бывает лишь в глуши, вдалеке от других людей, от этой тишины Бенжамину иногда становилось страшновато, а иногда казалось, что все вокруг слушает их.

Чуть дальше у самой воды стоит лодочный сарай, дерево потемнело, а вся конструкция накренилась к воде. Чуть выше – амбар, балки изъедены миллионами термитов, а цементный пол изгажен животными, приходившими сюда последние семьдесят лет. Между амбаром и домом небольшая площадка, где мальчики играли в футбол. Она неровная, так что тот, кто стоял спиной к озеру, все время был вынужден бегать вверх.

Таково место действия: несколько маленьких строений на полянке, сзади лес, впереди вода. Неприступный уголок, такой же глухой, как и раньше. Если отойти подальше и посмотреть в эту сторону, вообще не увидишь никаких следов человека. Изредка дети слышали приглушенные звуки работающего на низких оборотах двигателя – по грунтовой дороге на другом берегу озера проезжала машина, в сухие летние деньки замечали дымок, поднимавшийся над лесом. Но они никогда никого не видели в этом уголке, который они почти не покидали и куда никто никогда не приезжал, они были совсем одни. Впрочем, однажды они видели охотника. Мальчики играли в лесу и внезапно наткнулись на него. Седой мужчина в зеленом бесшумно проскользнул между деревьями метрах в двадцати от них. Поравнявшись с мальчиками, он равнодушно взглянул на них, приложил палец к губам и исчез в чаще леса. Они ничего о нем так и не узнали, как о мистическом метеорите, подобравшемся слишком близко к земле, но пролетевшем мимо. Мальчики никогда не говорили о нем, и Бенжамину даже иногда казалось, что этого и вовсе не было.

Солнце село два часа назад, полицейский автомобиль осторожно пробирается по дорожке. Водитель оглядывается, пытаясь разглядеть, какой след остается за ним, а потом перегибается через руль, пытаясь увидеть что-то наверху, но деревья заслоняют весь вид. Невероятной высоты ели поднимаются выше крыши дома. Еще когда мальчики были маленькими, ели уже были огромными, а уж теперь и подавно. Они тянутся вверх на тридцать-сорок метров. Отец всегда гордился местной растительностью, как будто в этом была его заслуга. Но сам он всего лишь бросал в землю семена редиса в начале июня, а через пару недель приводил детей на огород, чтобы посмотреть на показавшиеся из земли розоватые колобки. Сейчас вокруг дома почти ничего не растет, местами трава полностью вытоптана. Яблоня, которую папа подарил маме на день рождения, никуда не делась, вот только почти не выросла и совсем не плодоносит. Кое-где почва тяжелая, черная, без камней, в других местах горные породы лежат очень близко, почти сразу же под травой. Отец устанавливал загон для кур и копал землю, иногда лопата мягко и легко входила в насытившуюся дождем траву, а иногда сразу же упиралась в камень, и отец вскрикивал, его руки дрожали, сражаясь с неподатливой землей.

Полицейский выходит из машины. Привычным движением приглушает рацию на плече, которая продолжает свое бесконечное щебетание. Он высокий. В темной форме кажется очень внушительным, по земле ступает тяжело.

Синие проблесковые маячки отражаются в высоких деревьях.

Сцена крайне живописная: синие горы над озером, синий свет полицейской мигалки.

Полицейский шагает к дому и останавливается. Нерешительно осматривается. На ступеньках, ведущих к дому, сидят трое мужчин. Они плачут и обнимаются. Все одеты в костюмы, на шеях галстуки. На траве перед ними урна с прахом. Он встречается глазами с одним из мужчин, тот встает. Двое других сидят, прижавшись друг к другу. Они в крови, сильно избиты, полицейский понимает, почему, кроме него, сюда едет «Скорая».

– Меня зовут Бенжамин. Это я вам звонил.

Полицейский шарит в карманах в поисках блокнота. Он еще не знает, что эту историю вряд ли можно записать на бумаге, не знает, что сейчас перед ним предстает финал длящейся уже много десятилетий истории о трех братьях, которые давным-давно сбежали отсюда, но были вынуждены вернуться. Все здесь так запутано, все переплетено. Сейчас происходит кое-что очень важное, но на самом деле все случилось давным-давно. Сидящие на ступеньках плачущие братья, их опухшие окровавленные лица – лишь последний круг на воде, оставленный тем, что произошло очень-очень давно.

Глава 2

Соревнование по плаванию

По вечерам Бенжамин с сачком и ведром стоял у воды чуть выше того места, где сидели мама и папа. Они следовали за вечерним солнцем, двигая стулья и стол, когда те попадали в тень. Медленно отодвигались от сумерек. Под столом сидела Молли, собачка, и с удивлением следила за тем, как исчезает ее тень, а потом брела за остальными вдоль кромки воды. Сейчас родители добрались до конечной станции; они наблюдали, как солнце опускается за верхушки деревьев на другом берегу озера. Они всегда сидели рядом, плечом к плечу, так, чтобы смотреть на воду. Белые пластиковые стулья утопали в высокой траве, маленький деревянный столик, на который они ставили стаканы с пивом, поблескивал на вечернем солнце. Разделочная доска с палкой салями, куском мортаделлы и редиской. На траве между ними – сумка-холодильник, в которой охлаждалась водка. Перед тем как глотнуть, папа каждый раз коротко выдыхал «Хей!», чокался с воздухом и выпивал. Папа начал резать колбасу, столик зашатался, пиво расплескалось, легкое раздражение появилось на мамином лице – поморщившись, она приподняла стакан и подождала, пока он закончит. Папа ничего не заметил, не то что Бенжамин. Он видел все малейшие перемены, всегда стоял чуть поодаль, чтобы они могли посидеть спокойно, но все-таки так, чтобы слышать каждое их слово, контролировать атмосферу и настроение. Он слышал их обычное бурчание, слышал, как стучит по тарелке вилка, как зажигается сигарета, слышал их смех, значит, все в порядке.

Бенжамин брел по берегу, сжимая в руке сачок. Он проводил им по воде, и иногда ему удавалось взглянуть прямо в отражение солнца, от этого в глазах появлялись темные пятна. Он балансировал на больших камнях, искал на дне головастиков, удивительных животных, черных, неуклюжих, похожих на плавучие запятые. Он поднял парочку за хвост и сразу же опустил в красное ведерко. Так было заведено. Он собирал головастиков, пока родители были рядом, а потом, когда солнце садилось и они уходили в дом, отпускал головастиков в озеро и тоже спешил за ними. Так продолжалось каждый вечер. Однажды он забыл головастиков в ведре. На следующий день все они были мертвы, засохли на солнце. Он испугался, что об этом узнает отец, и выбросил ведро в озеро. Бенжамин знал, что папа был в доме, но его взгляд, казалось, буравил шею мальчика.

– Мама!

Бенжамин оглянулся и увидел, как по лестнице от дома спускается его младший брат. Даже отсюда было заметно, что он рассержен. Но загородный дом – не место для таких эмоций. Особенно этим летом – они приехали сюда на неделю раньше, чем обычно, и родители запретили им смотреть телевизор все каникулы. Сообщили об этом в торжественной обстановке, и Пьер расстроился сильнее других, когда папа выключил телевизор из розетки и положил шнур сверху на аппарат. Он свисал оттуда, словно с виселицы, как напоминание всем членам семьи о том, что происходит с техникой, которая не дает семье проводить лето на улице.

У Пьера были журналы комиксов, которые он медленно, спотыкаясь на длинных словах, читал вслух себе под нос, лежа на животе на траве. Но в конце концов ему надоедало, и он спускался к родителям. Бенжамин знал, что мама с папой могут отреагировать по-разному. Иногда можно было забраться к маме на руки, и она сидела, поглаживая сына по спине. А иногда появление сына раздражало ее, и волшебное время исчезало навсегда.

– Мне нечего делать, – сказал Пьер.

– Может, поможешь Бенжамину ловить головастиков? – предложила мама.

– Нет, – ответил он. Он остановился возле маминого стула, щурясь от низкого солнца.

– А Нильс? Может, вы вместе что-нибудь придумаете? – сказала мама.

– Что? – спросил Пьер.

Молчание. Они, мама и папа, сидели, словно обессиленные, словно утонувшие в пластмассовых стульях, пришибленные алкоголем. Они смотрели на озеро. Казалось, они думают, придумывают какие-нибудь развлечения, но вслух они ничего не говорили.

– Хей! – крикнул отец, опрокинул стопку, улыбнулся и трижды хлопнул в ладоши.  – Так, – закричал он. – Всем мальчикам через две минуты быть здесь в плавках!

Бенжамин взглянул на него, отошел на несколько шагов от кромки воды и бросил сачок в траву.

– Мальчики! – крикнул отец. – Общий сбор!

Нильс лежал в гамаке, натянутом между двумя березами возле дома, и слушал музыку. Бенжамин старался прислушиваться к звучанию семьи, Нильс же старательно его избегал. Бенжамин всегда держался поближе к родителям, Нильс же отдалялся, как только мог. Он всегда находился не там, где все, никогда ни в чем не участвовал. По вечерам, когда братья ложились спать, через фанерные стены им было слышно, как родители ссорятся. Бенжамин внимательно вслушивался в каждое слово, пытался уловить масштаб трагедии. Иногда они кричали друг другу ужасные гадости, говорили друг другу такие вещи, что казалось, катастрофа неизбежна. Бенжамин часами не спал, проворачивая в голове всю ссору. Нильс, казалось, совершенно не обращал на это никакого внимания.

– Сумасшедший дом, – бурчал он, отворачиваясь к стенке и засыпая. Его это не касалось, днем он держался в стороне, стараясь не попадаться на глаза, разве что иногда у него случались вспышки ярости, они неожиданно возникали и так же неожиданно стихали. – Черт! – слышалось из гамака, и Нильс, ругаясь и истерически отгоняя подобравшуюся к нему осу, выскакивал на полянку. – Чертово отродье! – вопил он, несколько раз хлопая руками в воздухе. И все стихало.

– Нильс! – крикнул отец. – Сбор на пляже!

– Он не слышит, – сказала мама. – Он слушает музыку.

Папа крикнул громче. Никакой реакции с гамака. Мама вздохнула, поднялась, подошла к Нильсу и демонстративно помахала руками у него перед глазами. Он снял наушники.

– Папа зовет! – сказала она.

Сбор на пляже. Золотой момент. В глазах отца загорелся тот огонек, который так любили мальчики, огонек, обещавший игру и веселье. Его голос, сообщавший об очередном соревновании, звучал очень торжественно. Он был очень серьезен, но в уголках губ таилась улыбка. Все было очень церемонно, возвышенно, как будто на кону стояло что-то очень важное.

– Правила просты, – сказал он, расхаживая перед тремя стройными мальчиками в плавках. – По моей команде мальчики прыгают в воду, доплывают до буйка и возвращаются на берег. Тот, кто придет первым, будет объявлен победителем.

Мальчики напряглись.

– Все понятно? – спросил он. – Сейчас мы посмотрим, кто из вас самый быстрый.

Бенжамин похлопал себя по худеньким бедрам, он видел, что так всегда делают спортсмены перед решающим стартом.

– Подождите, – сказал отец и снял с руки часы. – Я засеку время.

Папины пальцы были слишком большими для маленьких кнопок наручных часов, и он несколько раз выругался, пока пытался наладить секундомер. Он посмотрел на сыновей.

– На старт!

Бенжамин и Пьер пихались, пытаясь занять самую выгодную позицию.

– А ну, прекратите, – сказал папа. – Сейчас же перестаньте!

– Вы сейчас все испортите! – предупредила мама, все так же сидя за столом и наполняя бокал.

Братьям было семь, девять и тринадцать, и когда они играли вместе в футбол или в карты, то иногда ругались так сильно, что Бенжамину казалось, что между ними все давным-давно сломалось. Ссоры становились еще яростнее, когда папа сравнивал братьев между собой, когда он прямо говорил, что хочет проверить, кто из его сыновей лучше.

– На старт!.. Внимание!.. Марш!

Бенжамин бросился к воде, обгоняя братьев. Нырнул. Позади, на берегу, мама и папа подбадривали своих спортсменов.

– Браво!

– Хей-я!

Несколько быстрых гребков, и каменистое дно под ним исчезло. У берега вода была по-июньски холодной, а чуть дальше становилась еще холоднее. Течения приходили и исчезали, словно озеро было живым и хотело испытать их разной температурой воды. Белый буек спокойно лежал на зеркальной поверхности озера прямо перед ними. Несколько часов назад братья сами спустили его на воду, когда вместе с отцом ставили сеть. Но Бенжамину казалось, что он стоял гораздо ближе к берегу. Они плыли молча, берегли силы. Три головы в черной воде, крики с берега становились все тише. Солнце скрылось за верхушками деревьев на другом берегу. Стемнело, внезапно вода под ними стала совсем другой. Бенжамину показалось, что она чужая. Внезапно он подумал обо всех тех существах, которые находились сейчас под ним, тех, кому, может быть, вовсе не нравилось, что мальчики здесь плавают. Он вспомнил, как они с братьями сидели в лодке, пока папа вытаскивал из сети рыбу и бросал ее в лодку. Братья наклонялись и рассматривали острые зубы щуки, колючие плавники окуня. Иногда рыба билась, и братья вскрикивали и отпрыгивали от нее, и папа, испуганный неожиданными криками, ругался на них. Потом, успокоившись, сматывая сеть, он говорил им: «Не бойтесь рыбу». Бенжамин подумал, что, может быть, эти существа сейчас плывут прямо рядом с ними или под ними, скрытые темной водой. Белый буек, окрасившийся в розовый цвет под закатным солнцем, был еще далеко.

Через несколько минут от начала заплыва стартовый порядок изменился – Нильс намного опередил Бенжамина, Пьер держался последним. Но когда сгустились сумерки и холод начал кусать их за ноги, братья снова объединились. Они плыли совсем рядом. Возможно, они даже не замечали этого и, конечно, никогда бы не признались друг другу, но там, в воде, они не хотели терять друг друга.

Головы все глубже погружались в воду. Гребки становились короче. Вначале вода бурлила от движений мальчиков, но сейчас все стихло. Когда они доплыли до буйка, Бенжамин обернулся и посмотрел на дом. Отсюда он казался красным кубиком лего. Только сейчас Бенжамин понял, как далеко они заплыли.

Усталость словно появилась из ниоткуда. От молочной кислоты стало трудно поднимать руки. От удивления он словно бы забыл, как двигать ногами, он просто не понимал, как это делается. Холод распространился от шеи вверх по затылку. Он слышал свое дыхание, оно становилось чаще, поверхностнее, в груди появился ледяной ком: обратный путь ему не одолеть. Он увидел, как Нильс запрокинул голову, чтобы вода не попадала в рот.

– Нильс, – позвал Бенжамин. Нильс не отреагировал, просто плыл дальше, уставившись в небо. Бенжамин догнал старшего брата, они оба тяжело дышали. Их взгляды встретились, и Бенжамин увидел в глазах брата страх, незнакомый ему раньше.

– Как ты? – спросил Бенжамин.

– Не знаю… – прошептал он.  – Не знаю, смогу ли я….

Нильс уцепился за буек обеими руками и повис на нем, но тот не выдержал его веса и ушел в темную глубину. Мальчик взглянул на берег.

– Ничего не выйдет, – пробормотал Нильс. – Слишком далеко.

Бенжамин вспомнил все, чему его учили в школе плавания, долгие лекции тренера о безопасности на воде.

– Нужно успокоиться, – сказал он Нильсу. – Грести реже. Дышать медленнее.

Он взглянул на Пьера.

– Как ты? – спросил он.

– Мне страшно, – ответил Пьер.

– Мне тоже, – сказал Бенжамин.

– Я не хочу умирать! – закричал Пьер. Его полные слез глаза чуть выступали над поверхностью воды.

– Иди сюда! – сказал Бенжамин. – Иди ко мне!

Братья сблизились.

– Мы поможем друг другу, – сказал Бенжамин.

Они вместе поплыли в сторону берега.

– Длинные гребки, – сказал Бенжамин. – Гребем вместе.

Пьер перестал плакать и сосредоточенно поплыл вперед. Через некоторое время они поймали единый ритм гребков и дыхания, вдох – выдох, долгий вдох – долгий выдох.

Бенжамин посмотрел на Пьера и засмеялся.

– У тебя губы синие.

– У тебя тоже.

Они похихикали друг над другом. Снова сосредоточились. Голова над водой. Медленные гребки.

Бенжамин видел вдалеке дом, маленькую футбольную площадку с вытоптанной травой, каждый день он играл там в футбол с Пьером. Погреб и кусты ягод слева, туда они ходили после обеда за малиной и черной смородиной и возвращались со свежими царапинами на загорелых ногах. А сзади в сумерках темнели высоченные ели.

Братья приближались к берегу.

Когда до берега оставалось всего метров пятнадцать, Нильс прибавил скорости и начал грести, как сумасшедший. Бенжамин обругал себя за глупую доверчивость и пустился догонять брата. Озеро внезапно вскипело, схватка братьев стала ожесточеннее. Пьер тут же безнадежно отстал. Нильс раньше Бенжамина добрался до берега, но из воды они выскочили почти одновременно. Бенжамин схватил Нильса за руку, чтобы опередить его, но тот сумел вырваться. Они добежали до беседки. Остановились, оглядываясь.

Бенжамин шагнул к дому и заглянул в одно из окон. Там, в кухне, виднелась папина фигура. Его большая спина, склонившаяся над столом.

– Они ушли, – сказал Бенжамин.

Уперевшись руками в колени, Нильс пытался перевести дыхание.

Тяжело дыша, на полянку поднялся Пьер. Он удивленно разглядывал пустой стол. Три недоумевающих брата стояли на поляне. Три неровных дыхания в полной тишине.

Глава 3

22:00

Нильс изо всех сил швыряет урну своему брату. Пьер к этому не готов, и урна ударяется ему в грудь. Бенжамин тут же слышит, как что-то у Пьера в груди ломается. Наверное, ребро. Бенжамин всегда видел на три шага вперед, всегда предугадывал конфликты между членами семьи еще до того, как они разгорались. Он замечал малейшие признаки раздражения, такие тонкие, едва уловимые, и всегда знал, как начнется ссора и чем она закончится. Но сейчас все было иначе. До тех пор, пока в теле Пьера что-то не сломалось, Бенжамин ничего такого не чувствовал. До сих пор все было спокойно. Пьер лежит у кромки воды и щупает грудь. Нильс уже рядом:

– Как ты?

Он наклоняется, чтобы помочь брату подняться. Он испуган.

Пьер бьет брата по ногам, и тот падает на каменистый берег. Пьер бросается на него, они катаются по берегу, колотят друг друга кулаками по лицу, груди, плечам. Они не останавливаются ни на секунду. Вся эта сцена кажется Бенжамину нереальной, как будто постановочной, они ведь разговаривают друг с другом, одновременно пытаясь друг друга убить.

Бенжамин поднимает урну, которая валяется на берегу. Крышка с нее слетела, и часть праха высыпалась на землю. Остатки скелета серого цвета, уходящего в синеву, он просто подмечает это, пока поднимает урну и закрывает крышку: не так он представлял себе прах матери. Он держит урну обеими руками, немного отходит назад, встает прямо перед дерущимися братьями. Эта сцена завораживает его так же, как и раньше. Он видит яростную драку, чувствует неловкость. Неужели Пьер не мог выбрать другой день, чтобы избить своего брата до полусмерти? Он дрался с подросткового возраста. Воспоминания о школьных временах: Бенжамин идет по школьному двору и видит мальчишек, сгрудившихся, чтобы посмотреть на драку. Между куртками Бенжамин видит своего брата, склонившегося над кем-то. Он проходит мимо, не хочет видеть, как колотит кого-то его брат, бьет даже тогда, когда противник уже не двигается, кажется безжизненным. Пьер хорошо умеет драться, но здесь, на берегу, силы равны, потому что у него сломано ребро, и он едва может выпрямиться. Большинство ударов братьев попадают в воздух или мимо цели, некоторые блокируются. Но иногда атаки оказываются весьма успешными. Пьер попадает Нильсу в глаз, и Бенжамин видит, как струйка крови стекает по щеке на шею. Нильс скрутил Пьера, кажется, он пытается сломать ему шею. Он рвет Пьеру волосы, и когда наконец отпускает его, несколько прядок волос Пьера застревают у него между пальцами. Братья устали. На мгновение кажется, что сил продолжать у них не осталось. Они сидят у кромки воды в нескольких метрах друг от друга и переглядываются. А потом начинают снова. Драка длится долго, они хотят друг друга уничтожить и совсем не торопятся.

И все время говорят.

Нильс пытается пнуть брата, но промахивается и падает на землю. Пьер отступает и поднимает камень, изо всех сил бросает его в брата. Камень пролетает мимо, но Пьер поднимает еще один и снова бросает его, в этот раз камень попадает Нильсу в щеку. Снова кровь. Бенжамин осторожно поднимается по склону, сжимая в руках урну так сильно, что белеют пальцы. Он поворачивается и медленно идет к дому. Он заходит внутрь, идет в кухню, достает свой мобильный телефон. Набирает 112.

– Мои братья дерутся, – говорит он. – Боюсь, они поубивают друг друга.

– Вы можете вмешаться? – спрашивает женщина в трубке.

– Нет.

– Почему? Вы ранены?

– Нет, нет…

– Тогда почему вы не можете вмешаться?

Бенжамин прижимает трубку к уху. Почему он не может вмешаться? Он смотрит в окно. Здесь повсюду он в детстве играл. Именно здесь, на этой земле, все когда-то началось, и здесь же все закончилось. Он не может вмешаться, потому что однажды именно здесь он застыл и с тех пор не может двигаться. Ему все еще девять, а там, внизу, дерутся взрослые мужчины – его братья, которые смогли жить дальше.

Он видит контуры двух человек, пытающихся убить друг друга. Не самый достойный финал, хотя и предсказуемый. А чем еще это все могло закончиться? Что еще может произойти, если приходится вернуться туда, откуда убегаешь всю свою жизнь? Сейчас братья дерутся по колено в воде. Бенжамин видит, как Пьер сбивает Нильса с ног так, что тот падает в воду. Нильс лежит, не встает, и Пьер ничего не делает, чтобы ему помочь.

Бенжамина поражает мысль: они оба погибнут там.

Он бросает телефон и бежит вниз. Он несется по каменным ступенькам, по тропинке к озеру, мышцы все помнят, даже на большой скорости ему удается обойти все препятствия, он огибает выступающий из земли корень, перескакивает через острый камень. Он бежит через свое детство. Он пробегает мимо того места, с которого родители обычно наблюдали за заходящим солнцем. Он проносится мимо леса, встающего стеной на востоке, мимо лодочного сарая. Он бежит. Когда он последний раз бегал? Не помнит. Свою взрослую жизнь он проживал словно на паузе, словно зажатый в скобки, а сейчас чувствует, как колотится в груди сердце, как его наполняет эйфория: он может, у него есть силы, но больше всего – он хочет. Он чувствует, что его что-то наконец волнует. И он перепрыгивает через маленький затон, где когда-то ловил головастиков, и бросается в воду. Он бросается к братьям, он готов вклиниться между ними, но видит, что это уже не нужно. Они перестали драться. Они стоят рядышком по пояс в воде в нескольких метрах от берега. Они смотрят друг на друга. У них одинаковые темные волосы, одинаковые каштанового цвета глаза. Они молчат. На озере тихо. Слышно только, как плачут три брата.

Они сидят на ступеньках, осматривая раны друг друга. Они не просят прощения, они просто не умеют этого делать, их никогда этому не учили. Они осторожно ощупывают друг друга, смазывают раны, прижимаются лбами друг к другу. Три брата заботятся друг о друге.

В вязкой, влажной тишине летней ночи Бенжамин внезапно слышит звук приближающейся к ним через лес машины. Он смотрит на склон. Полицейский автомобиль медленно пробирается сквозь заросли по узкой дорожке к участку. Вот и загородный дом, одиноко стоящий дом, проглядывающий сквозь неплотные сумерки июньской ночи.

Глава 4

Столб дыма

Мама и папа пообедали в беседке. Папа собрал тарелки и стаканы. Мама взяла бутылку белого вина и аккуратно поставила ее в холодильник. Затем из туалета раздался звук спускаемой воды. Папа прополоскал горло и сплюнул в раковину. Затем оба тяжело поднялись по ступенькам. Бенжамин слышал, как хлопнула дверь в спальню, и все стихло.

Они называли это «сиестой». Ничего странного, объясняли они детям – в Испании так все делают. Хорошо вздремнуть часок после обеда, чтобы начать вечер свежими и отдохнувшими. Для Бенжамина это был долгий час безделья, за которым следовали очень странные полчаса, когда родители заходили в беседку и тихо сидели на пластмассовых стульях. В это время Бенжамин старался держаться подальше, чтобы дать им возможность спокойно проснуться, но потом все-таки подходил, и братья тоже стягивались сюда с разных сторон участка, потому что иногда после сиесты мама читала детям вслух. В хорошую погоду они усаживались на пледе в саду, а в дождь забирались на кухонную софу перед камином. Дети сидели тихо и слушали, как мама читает старых классиков, книги, которые, как она считала, они должны знать. В такие моменты существовал лишь мамин голос, больше ничего. Свободной рукой она поглаживала кого-нибудь из мальчиков по голове, и чем дольше она читала, тем ближе придвигались к ней сыновья, пока наконец не начинало казаться, что они все сидят в обнимку, и непонятно, где начинается один ребенок, а где заканчивается другой. Дочитав до конца главы, мама резко захлопывала книгу перед носом мальчиков, и все вскрикивали от неожиданности.

Бенжамин сидел на ступеньках. Он ждал. Он рассматривал свои угловатые загорелые ноги, укус комара на худенькой коленке, чувствовал запах обожженной солнцем кожи и «Салюбрюна», которым папа смазывал ожоги. Сердце забилось чаще, хотя он почти не двигался. Он не тосковал, нет, он чувствовал что-то, чего и сам не мог объяснить. Ему было грустно, и он сам не знал почему. Он посмотрел на спускающийся к озеру холм, на побелевшую выжженную солнцем траву. И почувствовал, как все вокруг него рушится. Казалось, что поляну накрыли стеклянной крышкой. Он смотрел на осу, кружившую над тарелкой с соусом, оставшейся на столе. Оса была тяжелой, двигалась неуверенно, с ней что-то было не так, крылышки двигались слишком медленно, все тяжелее и тяжелее, и вот она попала в соус и увязла в нем. Бенжамин следил за тем, как насекомое изо всех сил пытается выбраться, его движения становились реже, наконец оно замерло. Он прислушался к пению птиц, внезапно ему показалось, что они тоже чирикают медленнее, в половину обычной скорости. Затем все стихло. Бенжамина охватил страх. Остановилось время? Он пять раз хлопнул в ладоши, он всегда так делал, чтобы вернуться в сознание.

– Эй! – закричал Бенжамин. Он вскочил, снова хлопнул в ладоши пять раз так сильно, что рукам стало больно.

– Что ты делаешь?

Чуть ниже, у озера, стоял Пьер и смотрел на него.

– Ничего, – ответил Бенжамин.

– Пойдем рыбу ловить!

– Ага.

Бенжамин вошел в дом и надел стоявшие в коридоре сапоги. Потом обошел вокруг дома и взял удочку, прислоненную к стене.

– Я знаю, где взять червяков, – сказал Пьер.

Они пошли за сарай, земля там была влажной. Всего два удара лопатой, и перед ними полная яма червей. Братья вытащили их из земли и сложили в банку, червяки не двигались и совсем не сопротивлялись внезапному плену. Пьер тряс и переворачивал банку, чтобы оживить червяков, но те явно спокойно восприняли грядущую смерть – даже когда Бенжамин насадил их на крючок, они абсолютно не протестовали, просто бессильно повисли на кусочке стали.

Они немного поспорили о том, кто будет держать удочку. Красно-белый поплавок был хорошо заметен на черной воде; правда, иногда он исчезал в солнечной дорожке на озере. К воде подошли сестрички Ларссон, три местные курочки, они пришли вместе, но каждая была занята своим делом. Курочки сосредоточенно клевали землю, тихонько кудахча. Бенжамину всегда становилось не по себе, когда они приближались, ведь в их поведении совершенно не было логики. Он напрягся; могло произойти все, что угодно, как на рынке, когда к тебе внезапно пристает пьяница. Отец говорил, что одна из куриц слепая, она может разозлиться в любой момент, решив, что ей что-то угрожает. Бенжамин часто вглядывался в пустые глаза куриц, но так и не смог вычислить слепуху. А может, слепые все три? Когда они взволнованно бегали по участку, казалось именно так. Несколько лет назад именно папа купил куриц, чтобы наконец осуществить свою мечту о свежих яйцах на завтрак. Папа кормил их, бросал им корм и кричал – пот-пот-пот, а по вечерам загонял их в сарай, он колотил половником по кастрюле, и этот звук эхом раздавался по всему участку. Каждое утро Пьер должен был ходить в курятник к сестричкам Ларссон и собирать яйца, он бежал по дорожке обратно к дому с корзинкой в руках, а папа торопился поставить на огонь кастрюлю с водой. Это была их традиция, Пьера и папы, и Бенжамину тоже становилось приятно, спокойно, можно было выдохнуть.

Куры прекратили клевать землю и уставились пустыми глазами на стоявших у воды мальчиков. Бенжамин припугнул их, сестры Ларссон вскинулись и, глухо кудахча, отправились дальше, не поднимая глаз от земли. Скоро они совсем исчезли.

Поплавок дернулся, когда удочку держал Пьер. Сначала поплавок просто повело в сторону, а затем он полностью оказался под водой.

– Клюет! – закричал Пьер. – Держи! – он сунул удочку в руки Бенжамина.

Бенжамин сделал так, как учил его папа, он не стал резко дергать удочку, а осторожно повел ее к берегу. Бенжамин тянул в одну сторону, рыба – в другую, причем с поразительной силой. Под водой появились контуры чудища, он увидел, как яростно оно пытается освободиться, и закричал:

– Скорее, ведро!

Пьер недоуменно оглядывался.

– Ведро? – спросил он.

– Нильс! – закричал Бенжамин. – Мы поймали рыбу, беги сюда с ведром!

Он увидел, как закачался гамак, Нильс бросился к дому и тут же, уже с красным ведром в руке, рванул к озеру. Бенжамин старался не тянуть слишком сильно, боялся, что порвется леска, но ему приходилось сопротивляться попыткам рыбы утянуть его в озеро. Нильс шагнул в воду и опустил ведро.

– Тяни! – закричал он.

Рыба билась о водную гладь, приближаясь к берегу. Нильс шагнул еще глубже, его шорты намокли, он подцепил рыбу.

– Поймал! – закричал он.

Они сгрудились вокруг ведра и уставились на добычу.

– Кто это? – спросил Пьер.

– Окунь, – ответил Нильс. – Нужно его отпустить.

– Почему? – ошеломленно спросил Пьер.

– Слишком маленький, – ответил брат. – Таких не едят.

Бенжамин посмотрел в ведро и увидел, как рыба бьется о его стенки. Она была меньше, чем ему казалось, когда он боролся с ней в воде. Чешуйчатая кожа сверкала, острый плавник торчал над спиной.

– Ты уверен? – спросил Бенжамин.

Нильс усмехнулся.

– Папа посмеется над вами, если вы ему покажете такой улов.

Пьер поднял ведро и уверенными шагами направился к дому. Бенжамин пошел за ним.

– Что вы делаете? Ее нужно отпустить! – закричал Нильс. Они не отвечали, и он побежал за ними.

В кухне Пьер поставил ведро на стол. Он стоял и разглядывал рыбу, и красные стенки ведра отражались на его лице, отчего казалось, что он покраснел.

– Зажарим ее живьем? – тихо спросил он.

Нильс в изумлении посмотрел на брата.

– Ты больной, что ли? – сказал он.

Он повернулся и вышел, Бенжамин услышал, как, проходя под окнами, Нильс пробормотал:

– Сумасшедший дом!

Бенжамин проследил за братом, увидел, как тот снова улегся в свой гамак.

– Зажарим ее живьем, – повторил Пьер.

– Нет, – сказал Бенжамин. – Не надо.

Пьер встал на стул и достал сковородку, висевшую на стене над кухонным столом. Он поставил ее на конфорку, неуверенно поглядывая на ручки плиты. Он повернул одну из них, и газ тут же зашипел. Пьер наклонился и осмотрел горелку плиты.

– А как зажечь огонь? – спросил он. Он крутил ручку вперед и назад, было слышно, как газ то включается, то выключается. Пьер повернулся к Бенжамину.

– Помоги мне!

– Нужно взять спички, – ответил Бенжамин.

– Ты мне поможешь или нет?

– Пьер, – сказал Бенжамин. – Нельзя жарить живую рыбу.

– Прекрати! – оборвал его Пьер. – Помоги лучше!

Газ снова зашипел, на втором этаже хлопнуло окно, ласточки, свившие гнездо под крышей дома, заскреблись по стенам, словно хотели почесать дому спинку, вечернее солнце осветило потертый кухонный стол, золотистую колоду карт, оставленную родителями после вчерашней игры, солнечные лучи пробежали по фигурам двух братьев, высветили кучки дохлых мух, лежащих между рамами. Бенжамин посмотрел в окно и снова перевел взгляд на Пьера. Затем он достал с верхней полки спички, зажег одну и поднес к горелке, которая тут же вспыхнула красным пламенем.

– Масло надо или чего еще? – спросил Пьер и огляделся. Бенжамин не ответил. Пьер заглянул в холодильник и начал перебирать продукты, сам не зная, что ищет. Он вернулся к сковородке, от нее поднимался легкий дымок. Пьер взял красное ведро и вытряхнул его содержимое на сковородку. Рыба упала и при первом контакте с чугуном подпрыгнула вверх. Больше такого не повторялось. Она прилипла к сковородке, жабры ее поднимались, хвост подергивался. Рыба сделала несколько бесплодных попыток вырваться, но кожа уже начала плавиться и прижарилась к поверхности.

От сковородки валил густой дым. Бенжамин молча смотрел на происходящее. Пьер попытался приподнять рыбу лопаткой и перевернуть ее. Он тер и тянул, щурился от попадающего в глаза дыма, и наконец ему удалось оторвать рыбу от сковородки. Кусочки рыбьей кожи пристали к тем местам, где она только что лежала. Рыба подпрыгнула, сделала пол-оборота в воздухе и упала на то же место. Братья отскочили от плиты и уставились на сковородку.

– Она все еще жива! – вскричал Бенжамин. – Нужно ее убить!

– Ты и убей, я не могу! – ответил Пьер.

– Почему я? – спросил Бенжамин.

Пьер толкал Бенжамина к плите.

– Прикончи ее!

Рыба снова взвилась в воздух.

– Это ты во всем виноват! – закричал Бенжамин.

Пьер застыл на месте, уставившись с разинутым ртом на сковородку. Бенжамин шагнул к плите, повернул ручку и включил огонь на максимум. Он отошел назад и встал рядом с братом. Сквозь дым слышался тихий звук, рыба била хвостом по сковороде, казалось, что ее хлопки ускоряются в такт с увеличивающимся жаром. Бенжамин почувствовал, что ноги его больше не держат, и ухватился за спинку стула. Резкий шипящий звук, и рыба лопнула, на сковороду вылились кишки, дым стал гуще, и от всего происходящего Бенжамину показалось, что вмешался сам Господь Бог. Солнечные лучи создавали в дыму каналы, столбы, божественные шлюзы, по которым рыба напрямую попадала в Царствие Небесное. Внезапно Бенжамину все стало кристально ясно, словно все происшествия на земле сконцентрировались вокруг этой сковородки, словно планета всем своим весом давила на газовую плиту.

Все кончилось.

Стало тихо.

Бенжамин подошел к сковородке, положил ее в мойку и включил воду, одно шипение сменилось другим, а потом все стихло. Он посмотрел на маленькую обугленную рыбку на сковородке. Он выбросил ее в мусорное ведро и набросал сверху бумагу. Он подошел к Пьеру, который застыл в нескольких шагах от плиты.

– Так нельзя, Пьер!

Пьер серьезно взглянул на брата.

– Уходи, я со всем разберусь, – сказал Бенжамин.

Пьер ушел. Бенжамин увидел, как он припустил к сараю. Бенжамин отскребал прилипшую рыбью кожу от сковородки, поливая ее горячей водой.

Затем он вышел и сел на ступеньки. Снаружи было так светло, что в глазах у него потемнело. Он услышал в доме какие-то звуки, шаги на лестнице, к нему подошла собака, проснувшаяся от послеобеденной дремы.

– Яхаду-яхадо, – прошептал Бенжамин – так всегда приманивала собаку мама – и похлопал себя по коленям. Молли запрыгнула к нему на руки и улеглась. Он гладил собаку и чувствовал, как успокаивается ритм сердца от того, что к его груди прижимается ее теплое тело. Он встал, спустился по тропинке к озеру и уселся вместе с Молли на большой камень. Казалось, что произошло затмение, и когда цвета вернулись к нему, Бенжамин понял, что не ошибся: мир изменился. Он видел рябь на поверхности воды, оставшейся от всплывшей за кормом рыбы. Он видел круги на воде, обратил внимание, что они не увеличиваются и не уменьшаются. Круги просто становятся рябью. Он взглянул на затон и увидел там что-то необычное. Круги на воде сходились к центру, словно фильм прокручивали задом наперед. Внезапно над озером эхом разнесся крик. Бенжамин оглянулся, пытаясь понять, кто кричит. Затем закричал сам. Он понял, что время не остановилось – оно повернулось вспять.

Он закрыл руками глаза.

– Яхаду-яхадо!

Кто это кричал? Сквозь пальцы он посмотрел на полянку и увидел там маму и папу, они только что проснулись и сидели там. Мама увидела на руках у Бенжамина собаку и позвала ее. И тогда мир снова начал вращаться в правильную сторону.

Он отпустил Молли, которая бросилась к маме, а Бенжамин побежал за ней по тропинке. Родители сидели, уставившись в землю. Мама достала пачку сигарет и положила ее на стол, потянулась к собаке.

– Привет, дружище! – хрипло сказал отец.

– Привет! – ответил Бенжамин.

Он уселся на траву. Тишина. Мама взглянула на него.

– Почеши мне спинку, – попросила она.

Бенжамин встал, подошел к маме, она прикрыла глаза и блаженно вздохнула, когда его рука оказалась у нее под свитером.

– Подожди, – сказала она и расстегнула лифчик, чтобы ему было удобнее чесать. Он почувствовал след от резинки на ее коже, когда провел рукой от шеи вниз к лопаткам. И он чесал ей спину именно так, как ей нравилось, потому что ему хотелось, чтобы этот момент никогда не кончался. Мама взглянула на Бенжамина.

– Почему ты плачешь, милый?

Бенжамин не ответил, продолжая почесывать мамину спину.

– Что случилось?

– Ничего, – ответил он.

– Мальчик мой, – сказала мама. – Не надо плакать.

И она умолкла, склонив голову.

– Чуть ниже.

Уголком глаза Бенжамин заметил сестричек Ларссон, они брели в сторону беседки. Здесь они остановились, оглядывая происходящее. Он чувствовал, как бьется его сердце. Он думал о рыбе, о дымящей сковороде, о коже, приставшей к поверхности сковороды. Куры смотрели на него. Они знали, что он натворил, и молча осуждали его.

А он чесал спину мамы и не мог отвести взгляд от кур. Он не решался посмотреть на стол, боялся, что увидит там остатки обеда, поймет, что они только что поели и что мама и папа сейчас пойдут на свою сиесту.

Глава 5

20:00

Бенжамин стоит у воды с букетом засохших лютиков в руке. Рядом стоят его братья. В руках у Нильса урна. Она тяжелая, так что он все время перекладывает ее из руки в руку, у него озадаченное выражение лица, словно мама застала его в постели.

– Нужно что-то сказать, – говорит Нильс. – Или как это вообще делается?

– Не знаю, – отвечает Бенжамин.

– Нужна какая-то церемония или как?

– Пожалуй, просто сделаем это.

– Подождите, – говорит Пьер. – Мне нужно отлить.

Он отходит на пару шагов, поворачивается к озеру и расстегивает штаны.

– Знаешь что, – говорит Нильс. – Все-таки нужно как-то посерьезнее относиться ко всему этому.

– Согласен. Но мне нужно отлить.

Бенжамин смотрит на спину Пьера, видит, как струя его мочи ударяется о прибрежные камни. Он видит, как Нильс пытается перехватить урну поудобнее.

– Хочешь, я ее подержу?

Нильс качает головой.

Озеро абсолютно спокойно, и Бенжамину кажется, что лес окружает его и сверху, и снизу. Он видит сразу два неба, оба светятся розово-золотым светом. Солнце садится за мощные ели. Чуть дальше в заливе покачивается на тихой воде буек.

– Смотрите-ка, – говорит Бенжамин и показывает на буек. – Это же наш?

Нильс осторожно почесывает комариный укус на подбородке и вглядывается в крохотную точку на горизонте.

– Черт возьми, – говорит он, прикрывая глаза от солнца, чтобы лучше видеть. – Когда мы были здесь в последний раз? Возможно, мы поставили сеть за день до того, как все произошло. А потом тут была такая неразбериха, и мы так быстро уехали домой. Может…

Он посмеивается.

– Может, мы забыли вытащить сеть, когда уезжали отсюда?

Бенжамин смотрит на буек, он довольно далеко, но все-таки достаточно близко, чтобы разглядеть его форму. У него обгрызенные края – той зимой крысы добрались до лодочного сарая.

– Ты думаешь, она простояла там все это время? – спрашивает Бенжамин.

– Да.

Перед глазами Бенжамина сеть. Пять метров в глубину, колеблющаяся масса рыбы на разной стадии разложения. Кожа и кости, глаза, уставившиеся в темноту, все застыло в вязких масках из водорослей, идут годы, наверху что-то происходит, семья срывается с места и исчезает, вокруг одна пустота, времена года сменяют друг друга, проходят десятилетия, все постоянно меняется, а на глубине пяти метров все еще висит сеть и терпеливо поджидает тех, кто подходит слишком близко.

– Надо бы ее вытащить, – говорит Нильс.

– Да, – отвечает Бенжамин.

– Завтра, перед тем как уезжать.

Пьер издает какой-то звук, приглушенный вскрик, словно он хочет возразить, но не находит слов, и в то же время, отвернувшись от братьев, он взмахивает рукой, избавляясь от последних капель.

– К чертовой матери! – кричит он, застегивая брюки. – Сделаем это прямо сейчас!

– Сейчас мы проведем церемонию, – говорит Нильс.

– Да это подождет, – говорит Пьер. – Три брата снова в лодке в открытом море. Последний путь на закате солнца. Маме бы понравилось!

– Нет, не сейчас, – говорит Нильс, но Пьер уже ушел, прыгая по большим камням у берега. – Как думаете, лодка все там же? – кричит он. Бенжамин и Нильс переглядываются. Нильс посмеивается. Они идут за братом к лодочному сараю.

Да, лодка здесь. На больших бревнах, точно так, как они ее оставили, лежит большая старая пластиковая лодка. Дно, да и сиденье на носу поросли мхом, а в воде, собирающейся на корме, сформировалась собственная экосистема из водорослей и тины, но сама лодка цела. Весла, как обычно, лежат на полу под брезентом. Братья встают по обе стороны от лодки, Пьер командует, они кричат: «Ну!» – и тянут ее изо всех сил, так что под днищем скрежещут камни, наконец лодка плюхается в черную воду, и все тут же стихает.

Бенжамин садится на весла, Пьер и Нильс – на корму, из-за этого задняя часть лодки перевешивает, нос взмывает к небесам. Все так знакомо. Бенжамин смотрит на братьев. Они надели черные костюмы и галстуки, чтобы почтить память матери. На Пьере очки от солнца, Бенжамину они кажутся слишком большими и слишком женственными. Нильс снял туфли и носки и закатал брюки, чтобы они не намокли. Они не разговаривают, слушают, как осторожно ударяются весла о воду, как падают капли, когда Бенжамин проводит веслами над водой. Быстро сгущаются сумерки, берег размывается, Бенжамин смотрит наверх и внезапно видит над собой космос, хотя небо все еще синее. Он видит дом над полянкой, дверь распахнута настежь, словно мама и папа скоро выйдут, торопясь спуститься к озеру с маленькой корзинкой, в которой выпивка и колбаса. Он видит газон, заросший дикими цветами. От прохладного ветра по озеру пробегает рябь.

– Хей, – кричит Пьер. Буй совсем близко, братья наготове, как в детстве, занимают заранее распределенные позиции, Бенжамин сдает чуть назад, Нильс наклоняется и хватает буй.

– Приготовьтесь, там, скорее всего, довольно мерзкая картина, – говорит Нильс.

И он начинает тянуть желтую, потерявшую цвет нейлоновую леску, сворачивает ее на дне лодки; сначала сеть идет легко, но постепенно становится все тяжелее. Он не готов к такому сопротивлению, теряет равновесие и садится.

– Черт побери, – бормочет он. – Пьер, помоги!

Пьер и Нильс, пошатываясь, тянут вместе, и сеть поддается, постепенно приближается к поверхности.

– Я вижу крючок! – кричит Пьер. Бенжамин встает и видит контуры сети с ее тайным уловом, похожим на мрак, тянущийся из еще более глубокого мрака, братья тянут и морщатся от боли, когда леска впивается им в ладони, сеть почти выходит на поверхность воды, и тут леска рвется. Лодка раскачивается, братьев кидает в сторону, они наклоняются за борт и видят, как чудовище исчезает во мраке глубин.

Пьер хохочет, хохот эхом отражается над озером. Нильс с улыбкой смотрит на брата. Он тоже начинает смеяться, вместе они заражают смехом Бенжамина, теперь хохочут все трое. Бенжамин разворачивает лодку и гребет к берегу.

В письме, которое братья нашли в маминой квартире, было написано, что она хочет, чтобы ее прах развеяли над озером у загородного дома. Она не написала, где именно нужно это сделать, но они сразу поняли, что нашли правильное место. Здесь, на берегу, прямо у воды, она любила сидеть и читать утренние газеты. Здесь же по вечерам она засиживалась до самого заката, до золотистого неба, вслушивалась в шелест деревьев на ветру, в путешествие ветра от дальних деревьев к ближним, пыталась уловить, чем отличается шум листьев одного дерева от другого. И как бы сильно ни дуло днем, вечером всегда происходило одно и то же – как только заходило солнце, утихал ветер, и успокаивалось озеро. Сейчас, именно в такой момент, именно в этом месте остановились братья. Нильс с урной в руках поворачивается к ним.

– Кажется, мне надо отлить, – говорит Пьер.

– Что, опять? – спрашивает Нильс.

– Да!

– Господь Всемогущий! – бормочет Нильс.

– Не хочется, знаешь ли, обделаться.

– Да уж, – говорит Нильс. – Такое уже случалось.

– Именно, – подтверждает Пьер.

– В этом ты нас превзошел, – говорит Нильс, ухмыляясь. – В детстве чаще всех писался.

– Я радовался жизни, был вечно занят, жалко было тратить время на посещение туалета.

Три брата смеются одинаковым смехом, словно кто-то комкает газетную бумагу.

– Однажды, во втором классе, я описался, когда играл в футбол на площадке, – говорит Пьер. – Несильно, буквально пара капель, но джинсы все равно промокли. На брюках появилось темное пятно размером с пятак. Бьёрн быстро его заметил.

– Я помню Бьёрна, – говорит Бенжамин. – Он всегда замечал человеческие слабости.

– Да. Он увидел пятно, начал показывать на меня пальцем и кричать, что я описался. Все на меня смотрели. А я сказал, что мне просто мяч угодил именно туда. Как раз шел дождь, площадка была мокрая и мяч тоже, так что объяснение было вполне правдоподобным. Бьёрн замолчал, и мы продолжили играть. Я был очень доволен, потому что удачно соврал. Это было просто гениально. Обмочился, но выкрутился.

Братья смеются.

– Но потом я описался ещё раз, – говорит Пьер. – Пятно стало больше. И Бьёрн снова его заметил. Когда перемена закончилась, и мы пошли в школу, он прилепился ко мне и стал меня разглядывать. Он все время смотрел на мои брюки. И когда мы вошли в класс, он крикнул: «Куча-мала на Пьера!»

– Куча-мала? – спрашивает Бенжамин.

– Ага. Вы что, так не делали? Кто-то выкрикивает имя, и все бросаются на тебя, создавая огромную кучу.

– И что случилось? – спрашивает Бенжамин.

– Все прыгнули на меня. Я лежал в самом низу и не мог двинуться. Сверху на мне лежал Бьёрн. Мы лежали лицом к лицу, и я помню его ухмылку. Потом он запустил руку мне в джинсы. Я пытался сопротивляться, но был зажат. Он пошарил в моих мокрых трусах, а потом достал руку и понюхал ее. Он закричал: «Моча! Пьер описался!»

– А учителя там не было? – спрашивает Бенжамин.

– Не помню, – отвечает Пьер.  – По крайней мере, никто ничего не сделал.

Пьер подбирает камешек на берегу и бросает его в воду.

– Они все лежали на мне и орали, что я описался.

Бенжамин видит, как шея Пьера покрывается красными пятнами. Ему знакомы эти пятна, он постоянно видел их в детстве, когда Пьер злился или пугался.

– С того места, где я лежал, был виден коридор, – говорит Пьер. – В двери я увидел тебя. Ты просто стоял и смотрел.

Пьер поворачивается к Нильсу и смотрит ему прямо в глаза.

– Нет, – говорит Нильс. – Этого не было.

– Было, – отвечает Пьер. – Ты видел, что я там лежу. И просто ушел.

Нильс покачивает головой, Бенжамин замечает его вымученную, нервную улыбку.

– Говори, что хочешь, – продолжает Пьер. – Я это ясно помню и никогда не забуду. Тогда я об этом не задумывался. А вот в последние годы я вдруг осознал, что чего-то не понимаю. Ты ведь намного старше. Ты бы мог легко войти и прекратить все это.

Пьер смотрит на Нильса.

– А ты просто ушел, – говорит Пьер.

Нильс опускает глаза на урну, которую держит в руках. Он потирает большим пальцем ее крышку, словно хочет стереть пятнышко.

– Не знаю, о чем ты, – говорит он.

– Ты не помнишь? – удивляется Пьер. – Ты часто так делал. Ничего не видел, ничего не слышал. Как только что-то случалось, ты кричал, что живешь в сумасшедшем доме, и запирался в комнате. Но сумасшедший дом был именно там, по другую сторону двери, хоть ты этого и не замечал.

– Сними очки, – внезапно резко говорит Нильс. – Прояви уважение к маме, не выпендривайся!

– Я буду делать, что хочу! – отвечает Пьер.

Бенжамин сосредотачивается. Он чувствует, куда уходит разговор, он замечает это по тому, как держит урну Нильс, как он смотрит на Пьера, как пристально вглядывается ему в глаза.

– А ну-ка послушай, потому что я скажу это всего лишь раз, – твердо говорит Нильс. – Я не хочу слышать от тебя больше ни слова о том, что с тобой в детстве плохо обращались. Ни слова!

– Ты меня предал, – говорит Пьер.

Нильс смотрит на Пьера.

– Я предал? – спрашивает он, ухмыляясь. – Тебя надо пожалеть? Да не было ни дня, чтобы вы с Бенжамином меня не доставали. Из-за вас я все время чувствовал себя ничтожеством. А пожалеть надо тебя?

Пьер отворачивается к озеру и покачивает головой.

– Давай делом займемся, а поплачешь потом.

Нильс шагает к Пьеру, встает рядом с ним.

– Не нужно меня унижать.

Пьер тут же реагирует, он делает большой шаг к брату. Бенжамин отчаянно пытается встать между ними. Все трое стоят, тесно прижавшись друг к другу, они пышут так не похожей на них злобой. Внезапно гнев в их глазах сменяется недоумением. Они беспокойно оглядывают друг друга. Они сами не знают, что делают.

– Давайте успокоимся, – говорит Бенжамин.

– Я не хочу успокаиваться, – говорит Нильс. – Ты думаешь, я в детстве всегда вас сторонился. Да, разве не удивительно, что мне не хотелось быть с вами, если вы называли меня противным и мерзким каждый раз, когда я к вам подходил? А потом еще глазами вытворяли эту штуковину.

– Какую штуковину? – спрашивает Пьер. Он замолкает на минуту. А затем сводит глаза к переносице, имитируя косоглазие Нильса.

Нильс изо всех сил швыряет урну своему брату. Пьер к этому не готов, и урна ударяется ему в грудь. Бенжамин слышит, как что-то ломается у Пьера в груди.

Глава 6

Березовые короли

Ужин в беседке подошел к концу. Мама достала сигарету, поискала зажигалку между опустевшими чашками. Папа недовольно рассматривал свою пустую тарелку – он не наелся. Мама оставила на тарелке жир от свиной отбивной, а папа его заметил и теперь украдкой поглядывал на этот кусочек жира, похожий на обугленный палец. Папа, щурясь, примерялся к нему, пытаясь договориться с самим собой.

– Вот это вот… – сказал он наконец и показал на оставшийся жир. Мама сразу же вонзила в жир вилку и переложила на папину тарелку.

– Спасибо, – сказал папа и принялся за еду. Мама смотрела на него, пока он ел. В ее взгляде сквозило отвращение, но Бенжамин был единственным, кто это видел. Он чувствовал, как раздражает маму папино обжорство, как она ненавидит, когда он шарит глазами по чужим тарелкам, когда он пробирается на кухню после ужина и делает себе бутербродик, когда по вечерам он безвольно вглядывается в просторы холодильника в поисках чего-то, что можно сунуть себе в рот. Иногда мама взрывалась и кричала, что он животное. Чаще всего папа в ответ молчал, просто захлопывал дверцу холодильника и уходил, но иногда яростно орал: «Дай мне спокойно поесть!»

Папа отложил вилку и стукнул ладонью по столу.

– Мальчики! – он вытер лицо салфеткой. – Я хочу показать вам одно место, которое никто из вас раньше не видел. Кто со мной?

Бенжамин и Пьер вскочили. Их загородный дом – весь мир. Маленькие строения, окруженные лесом и водой. А вокруг – неизвестное пространство – мыс, светящаяся пульсирующая зеленая точка на серой карте мира. Папино обещание показать им новое место означало, что мир станет больше. Они приготовились к настоящей экспедиции. Папа надел высокие сапоги до колена, велел Бенжамину и Пьеру надеть бейсболки, чтобы защитить лица от мошек.

– Ты идешь, Нильс? – спросил папа.

– Нет, – ответил он.

– Это секретное место, – сказал папа. – Место, где дети могут разбогатеть.

– Нет, – сказал Нильс, потянулся за стаканом молока и выпил все до последней капли. – Мне лень.

Они спустились по холму, прошли через луг. Папа опустил руку и провел ладонью по высокой траве, сорвал соломинку и засунул ее в рот. Он шел очень уверенно. Бенжамин и Пьер торопились следом, они держались чуть позади, иногда пытаясь заглянуть вперед, чтобы понять, куда же они держат путь. Темнело.

– Ты все еще боишься леса, Бенжамин? – спросил папа.

– Нет, не очень, – ответил мальчик.

– В твое первое лето здесь каждый раз, когда мы заходили в лес, ты начинал плакать, – сказал папа. – Не знаю почему, ты не говорил.

– Нет, – сказал Бенжамин. Он не мог это сформулировать, но лес долго тревожил его, особенно после дождя, когда деревья становились тяжелыми, а болота топкими. Он боялся застрять, боялся, что лес проглотит его, боялся исчезнуть.

– Вот что я знаю о лесе, – сказал отец. – У каждого есть свой лес, знакомый от и до, тот, которого не боишься. И если у тебя есть свой лес, это прекрасно. Если достаточно долго ходить по лесу, будешь знать каждый камешек, каждую тропинку, каждую сломанную березку. И лес станет твоим, будет принадлежать тебе.

Бенжамин взглянул на темную чащу леса. Своим он этот лес не чувствовал.

– Пошли дальше! – сказал отец. – Мы почти пришли.

Они прошли мимо дамбы между озером и рекой – ни Бенжамин, ни Пьер прежде так далеко от дома не уходили. Все вокруг было новым, неизведанным. Они прошли мимо топи с большими вырастающими изо мха камнями, через ельник, и вдруг перед ними открылась поляна. Папа склонился под еловой веткой и пропустил их вперед.

– Добро пожаловать в мое секретное место!

Прямо перед ними предстала рощица молодых березок. Тоненькие, худенькие, тесно прижавшиеся друг к другу березки напоминали поржавевшие уличные фонари, а между их стволами виднелось озеро.

– Что скажете? – спросил папа.

– Класс! – ответил Бенжамин.

Он не хотел показывать, что разочарован. Это ведь просто деревья.

– Сколько их здесь? – спросил Пьер.

– Не знаю, – ответил папа. – Несколько сотен.

– Так много! – восхитился Пьер.

– Подумать только, как нам повезло, – сказал папа, – что эти деревья растут именно здесь. Это очень необычно. Видов берез в Швеции много: повислые, пирамидальные, березы Юнга и всякие другие. А вот эти березы серебристые. – Он положил руку на ствол дерева и посмотрел наверх. – Это самые красивые березы. Запах веников из серебристой березы в бане не сравнится ни с чем другим на земле.

Бенжамин подошел и потрогал одно из деревьев. Он попытался отломать веточку, но та не поддавалась.

– Я покажу тебе, как это делается, – сказал папа. – Никогда не тяни ветку, не сломав ее. И ломай ее вниз, чтобы было за что держаться, если наступишь на горячие камни, выходя из воды.

Бенжамин наблюдал, как папа отламывает одну за другой ветки и собирает их в охапку в левой руке. Он делал это очень легко.

– Не стойте без дела, – сказал папа мальчикам, улыбаясь. – Помогайте!

Они ломали ветки в беззаботном молчании. Внезапно папа взглянул на лес, пробормотал «кукушка», заслышав какие-то звуки, и все снова умолкли, поглощенные делом.

– А вы знаете, почему эти березы называют серебристыми? – спросил папа.

– Нет.

– Кажется, будто это название случайное, правда ведь? Нет в этой березе ничего серебряного. Листья зеленые, ствол серый. Но, говорят, ночью с ними кое-что происходит.

Отец присел на корточки и взглянул на кроны деревьев.

– При полной луне они меняют цвет. И если смотреть внимательно, можно увидеть, что листья сделаны из серебра.

– Правда? – спросил Пьер.

– Да.

Пьер смотрел на папу, широко распахнув глаза.

– Прекрати! – сказал Бенжамин и повернулся к брату. – Понятно же, что это сказка.

Папа засмеялся, потрепал Пьера по голове.

– Но история красивая, правда ведь?

Они ломали и собирали ветки, пока солнце не скрылось за стволами деревьев. Пьер снял бейсболку, отогнал мошек и принялся яростно чесать голову. Папа почти закончил.

– Ну вот, – сказал папа, довольно рассматривая свою охапку березовых веток. – Мне нужно десять березовых веников, которые я повешу сушиться на веранду бани. Они пригодятся нам, если мы когда-нибудь приедем сюда зимой, когда листьев на деревьях не будет. Я дам вам по пять крон за каждый веник, который вы свяжете.

Бенжамин и Пьер хлопнули друг друга по рукам, довольные тем, что у них появилось задание и они смогут заработать денег.

– Пойду, пропустим с мамой по бокальчику, – сказал папа. – Возвращайтесь, как только вам будет что мне показать.

И он направился к дому.

Бенжамин продолжал ломать ветки. Он пытался посчитать, сколько денег можно будет выручить за всю охапку. Десять веников – 50 крон, поделить на двоих. Затем он перевел деньги в жвачку: 50 эре за штуку, получится 50 жвачек, если съедать по одной штуке в день, хватит до конца лета. Он придумал один трюк. Однажды вечером, ложась спать, он положил жвачку на тумбочку у кровати, а проснувшись утром, снова засунул ее в рот и удивился, обнаружив, что к ней вернулся вкус, она стала почти как новая. Он словно перехитрил систему. Это открытие изменило его жизнь, он стал жевать одну и ту же жвачку по несколько дней. А потом он допустил оплошность – начал оставлять жвачки в таких местах, где их находила мама, и она строго-настрого запретила подобные дела.

Бенжамин сломал первую ветку и посмотрел на Пьера, который стоял с пустыми руками, нижняя губа его дрожала.

– Не получается, – сказал он. – Они не ломаются.

– Ничего. Я наломаю тебе.

– Но… – сказал Пьер. – Мне тоже деньги дадут?

– Да, поделим пополам.

Бенжамин сломал еще десять веток и отдал их Пьеру.

– А теперь пошли домой, покажем их отцу.

Они поспешили домой, зажав в руках охапки веток, промчались между елями, мимо дамбы, выбежали на луг перед домом и уже у подножия лестницы заметили за столом маму и папу, они казались островком теплого света в вечерних сумерках. На столе стояла бутылка вина. Папа только что ее открыл. Они положили ветки ему на колени.

– Браво! – сказал папа.

– Какие же вы молодцы! – сказала мама.

Папа осмотрел несколько веток, словно проверяя их качество. Он выложил на стол горку монет в пять крон. Бенжамин, увидев это сияющее богатство, весь покрылся мурашками. Папа взял по одной монетке и торжественно наградил ими сыновей.

– Может, будешь веники вязать, когда вырастешь? – спросила мама.

– Может быть, – сказал Пьер.

– Может быть, – повторила мама и рассмеялась.

Мама протянула руки к детям.

– Мои любимые, – сказала она и заключила их в объятья. – Вы такие молодцы, что делаете что-то вместе.

Она прикоснулась холодной щекой к горячему лбу Бенжамина. От мамы пахло репеллентом и сигаретами. Она прижала головы мальчиков к груди и провела рукой по их головам, а когда отпустила их, волосы растрепались, словно после сна. Мальчики застыли, не в силах отвести глаз от маминой улыбки.

– Первая летняя работа наших мальчиков, – сказал папа, и его глаза внезапно наполнились слезами, он весь лучился мягким светом. – Как это прекрасно! – пробормотал он, ища в кармане платок. Мама взяла его за руку.

– Скорей, мальчишки! – закричал отец, и мальчики бросились бежать. – Бегите и принесите еще! – кричал он, а братья уже одолели половину луга. Ноги сами несли их в этот летний вечер. Теперь дело шло быстрее, Бенжамин ломал ветки, и ему даже не нужно было смотреть, он просто бросал их на землю, а Пьер подбирал и связывал в пучки. Они связали два пучка и побежали обратно той же дорогой, не сводя глаз с маленького огонечка на участке. Папа закричал:

– Они снова это сделали!

И мальчики побежали еще быстрее, взрывая юными ногами землю на тропинке.

– Мальчики снова это сделали!

Папа принял пучки, проверил их, а затем взглянул на детей.

– Вы просто березовые короли!

И они рванули в лес. Становилось темно, тропинка в лесу едва виднелась, ветки больно хлестали их по лицу. Добравшись до места, они увидели озеро за березами, похожее на светло-серую ленту.

– Может, камушки побросаем? – предложил Пьер.

Они прошли через рощу, спустились к озеру, по дороге толкали березки, чтобы те стучались друг о друга. Они прошли по берегу, чтобы отыскать подходящие камушки. Пьер бросил камень в воду, и на том месте, куда он упал, сразу же появилась рыба, на секунду показалась над водой и тут же исчезла в глубине.

– Привет! – закричал Пьер над озером, и эхо отразилось от высоких елей на другом берегу и вернулось обратно.

– Привет! – закричал Бенжамин, Пьер засмеялся.

– Березовые короли! – закричал Пьер во всю силу, и лес признал его правоту.

Другой берег скрылся в легкой туманной пелене. Пьер отшвырнул ногой камешек, прихлопнул комара на руке.

– Все хорошо? – спросил Бенжамин.

– Да, – Пьер удивленно посмотрел на него.

Бенжамин не знал, что сказать, он даже не знал, зачем задал вопрос.

– Будем еще ветки ломать? – спросил Бенжамин.

– Да. Наломаешь мне?

– Конечно.

Совсем скоро они снова мчались по лугу, размахивая березовыми ветками над головами. Папа сидел у стола один.

– А где мама?

– В туалет пошла, – ответил папа, и Бенжамин поискал глазами темные кусты сирени, куда обычно ходила в туалет мама, когда ей не хотелось идти в дом. И действительно, она сидела на корточках, спустив брюки до колен, и смотрела на озеро.

– Ну, посмотрим-ка, что вы на этот раз принесли, – сказал папа, и мальчики протянули ему ветки. – Прекрасно, – сказал папа, проверяя их. – Завтра я научу вас вязать веники. Очень важно делать это правильно, ведь они будут висеть на улице и должны выдержать любую погоду.

– Как дела? – спросила мама, неожиданно появившись из-за кустов.

– Дети принесли веток еще на два веника, – сказал отец.

– Вот как, – сказала мама, садясь. Она потянулась за бутылкой и налила себе еще вина. Она посмотрела на охапки веток в руках у папы, взяла одну из них и взвесила в руке.

– Что это? – спросила она.

Ее голос внезапно изменился, он стал жестким.

– Ваши охапки становятся все тоньше! Посмотрите на эту! – она показала мальчикам одну охапку. – Она вполовину меньше, чем те, которые вы принесли в первый раз.

– Правда? – спросил Бенжамин.

– Даже не пытайся, – ответила мама.  – Вы прекрасно все понимаете.

– Что? – спросил Бенжамин.

– Вам только деньги нужны, – сказала она. – Вы жульничаете!

– Please[1], – сказал папа; он всегда переходил на английский, когда хотел сказать что-то маме по секрету, – calm down[2].

– Нет, даже и не подумаю успокаиваться, – сказала мама. – Это отвратительно!

Она внимательно посмотрела на детей.

– Вам нужны деньги? – она взяла стопку монет в пять крон, поймала Пьера за руку и втиснула их все в его ладонь. – На! Забирай!

Она встала, взяла сигареты и зажигалку.

– Я пошла спать!

– Любимая, – закричал ей вслед папа, когда она исчезла в доме. – Come back please[3]!

Пьер положил деньги обратно на стол. Папа сидел на стуле, уставившись на стол. Березовые ветки валялись на земле у ног мальчиков.

– Мы не нарочно, – сказал Бенжамин.

– Я знаю, – сказал папа.

Он встал и задул одну за другой свечи, в спустившейся темноте повернулся к озеру, широко расставив ноги, и замолчал. Бенжамин и Пьер тоже замерли.

– Я знаю, что нужно сделать, чтобы порадовать маму.

Папа повернулся к детям, опустился на колени рядом с ними и зашептал:

– Нарвите ей цветов.

Пьер и Бенжамин не ответили.

– Поставьте букет возле двери спальни. И она обрадуется.

– Но ведь уже темно, – сказал Бенжамин.

– Большой букет и не нужен. Маленький, для мамы. Сможете?

– Да, – пробормотал Бенжамин.

– Соберите лютики. Мама их любит. Маленькие, желтенькие, ну, сами знаете.

Бенжамин и Пьер стояли и смотрели, как папа перекладывает еду с тарелки на тарелку и собирает посуду, чтобы отнести ее в дом. Он взглянул на детей, удивляясь, что они все еще стоят на месте.

– Ну, идите же! – прошептал он.

Бенжамин и Пьер спустились на луг. Лютики были повсюду, в темноте они светились, как матовые лампочки. Летняя ночь обдавала прохладой, трава стала влажной. Бенжамин собирал цветы, наклонившись, и не думал о Пьере, поэтому прошло какое-то время, прежде чем он заметил, что Пьер стоит на коленях посреди луга с тремя лютиками в руках и беззвучно плачет. Бенжамин обнял его, прижал к груди, почувствовал, как содрогается в рыданиях его младший брат.

– Иди ложись, – прошептал Бенжамин. – Я все соберу.

– Нет, – ответил Пьер. – Мама хочет цветы от нас обоих.

– Я наберу на двоих. Мы скажем, что это от нас обоих.

Пьер в темноте побежал по склону, а Бенжамин наклонялся к влажной траве то тут, то там, пытаясь разглядеть цветы; он так близко нагнулся к земле и к букашкам, что почувствовал у себя на животе собственное дыхание. Он взглянул на дом и увидел, как Пьер вошел внутрь, как зажегся свет. Он подумал, что два окна, обращенные к озеру, похожи на глаза. Лестница – на зубы, кривой ухмылкой дом улыбался Бенжамину. Потом он посмотрел на огромные ели и представил, как бы он выглядел оттуда, с верхушки дерева. И как выглядел бы дом: старая крыша, камни возле погреба, симметрично посаженные кусты смородины – сверху симметрия должна быть хорошо заметна, газон, ковром спускающийся к воде, и маленькая черная точка на лугу – он сам, занятый чем-то непонятным в ночи. А там, там, за дамбой, за тысячью елей, огромное серое неизвестное пространство. И Бенжамин последовал за лютиками, позволил им вести себя, добрался до края луга и зашел в лес, не отводя глаз от земли. Он собирал цветы, не думая о том, куда они ведут его, и внезапно оказался возле молодой березовой рощицы. Полная луна проглядывала между стволами деревьев, налетел ветер, деревья зашелестели. Бенжамин шагнул назад, и, когда деревья зашумели, он прикрыл глаза ладонью, чтобы не ослепнуть. Темную рощу заливал блестящий дождь, деревья пылали в серебряном пожаре.

Глава 7

18:00

Бенжамин смотрит в бане на голую спину Нильса. Родинки, словно коричневые дробинки, рассыпаны между лопатками. В детстве они сильно беспокоили Нильса, он постоянно мазал их разными кремами, берег от солнца. А мама все время напоминала ему, что их нельзя расчесывать. Когда Нильс читал у воды или загорал, лежа на животе, Пьер и Бенжамин частенько подкрадывались к нему и сильно чесали ему спину, а Нильс злился и отмахивался от них.

Впервые с детских лет он видит своих братьев голыми. У Пьера пенис абсолютно голый. Ни единой волосинки. Бенжамин видел такие в порнофильмах, но в реальной жизни отсутствие волос выглядит очень необычно. Он смотрит на свой собственный пенис, мертвый орган, коричневый кусок кожи, спрятавшийся в окружающих его волосах. А пенис Пьера лежит на скамье и пульсирует, словно живет собственной жизнью, маленькое склизкое создание. Пьер, видимо, замечает, что Бенжамин на него смотрит, потому что он обматывает себя вокруг пояса полотенцем.

– Я и не знал, что у тебя столько татуировок, – говорит Бенжамин Пьеру. – Некоторые из них я даже не видел.

– Да? Я подумываю свести парочку.

– Какие?

– Ну, например, вот эту.

Он показывает на сжатый кулак с надписью: Save the people of Borneo[4].

– А от чего страдают жители Борнео? – спрашивает Бенжамин.

– Ни от чего, – отвечает Пьер. – Именно поэтому она мне и понравилась.

Бенжамин смеется. Нильс, улыбаясь, качает головой, смотрит вниз на свои ступни.

– Однажды по пьяни я попросил татуировщика нарисовать мне стрелку, смотрящую на член, и написать: It’s not gonna suck itself[5].

Три брата смеются в унисон, три бульканья, перетекающих друг в друга. Нильс смотрит на термометр на стене и говорит:

– Девяносто градусов.

– Мне нужно передохнуть, – говорит Бенжамин и выходит. Останавливается на веранде. На стене висят в ряд шесть сухих березовых веников. Бенжамин прислоняется к выгоревшей стене и смотрит на них. Он протягивает руку к последнему венику, чуть меньше остальных, и осторожно проводит по острым сухим листьям.

Нильс выходит из бани.

– Айда купаться! – кричит он, спрыгивает с маленькой веранды, ойкает, наступив на что-то колючее, и останавливается прямо у воды. Бенжамин думает, что Нильс очень похож сейчас на себя самого в детстве, в те летние дни, когда папа возмущенно кричал ему из бани, что нужно искупаться, что вода прекрасная, чего же он ждет, папа кричал все громче и громче, он просто выходил из себя от возмущения, от того что его сын не может просто запрыгнуть в воду, и в конце концов Нильсу это надоедало, и он просто уходил, так и не искупавшись. Пьер распахивает дверь в баню, выскакивает из жары и мчится к озеру. Он бросается в воду, вытянув вперед руки, шипит «Чёрт!», наступив на камень и почти падая. Потом он ложится на воду и плывет – очень красиво, долгими движениями загребая воду. Бенжамин спускается к воде и встает рядом с Нильсом. Вода низко, наверное, недавно открывали дамбу. Между камнями он замечает маленького окунька, он лежит на боку в мокрой гальке, видимо, не успел удрать, когда спустили воду. Бенжамин наклоняется и берет рыбу в руки.

– Смотрите, – говорит он.

Он осторожно опускает рыбу в воду, смотрит, как та медленно двигается и переворачивается то вверх, то вниз. Рыба покачивается, ее белый живот поднимается почти до поверхности воды. Бенжамин пальцем подталкивает рыбу, пытаясь развернуть ее правильно. Она какое-то время лежит на боку, он видит, как колышутся ее жабры, рыба жива, но у нее не получается поймать баланс, она все время вертится то вверх, то вниз. Еще с детства Бенжамин боится рыб. Он любил рыбачить, но ненавидел, когда клевало. Рывки, когда рыба тянула удочку. Ощущение, что на той стороне есть кто-то живой, кто-то, обладающий сознанием. А когда рыба показывалась на поверхности, билась так, что вода вокруг нее вскипала, боролась за свою жизнь, Бенжамин чувствовал почти экзистенциальный ужас. Папа помогал убить и разделать рыбу. Этот процесс, когда отец клал рыбу животом вверх на скамью и делал разрез ножом.

– Это просто рефлексы, дети, – говорил он, пока рыба билась у него в руках, а она продолжала биться, и он вонзал нож глубже, сильнее, продолжая повторять детям: «Она ничего не чувствует. Она уже умерла». Пару раз рыба билась так долго, что даже папа занервничал, у него забегали глаза, он не знал, что делать.

Эта удивительная перемена от варварства к мастерству в том, как отец обращался с рыбой. Как грубо он вышвыривал внутренности в озеро и как осторожно, при полнейшей тишине, вычищал желчный пузырь, чтобы желчь не испортила вкус рыбы.

Бенжамин сидит на корточках у воды, подталкивает рыбу еще раз. И еще раз.

– Ну давай, рыбешка, – шепчет он. – Я буду бороться за тебя!

Она лежит уже почти правильно, колышется на воде, но вот ей удается проплыть немного, она на мгновение замирает. И вот она уже в озере. Внезапно рыба всплескивает и исчезает в глубине.

Бенжамин смотрит на брата.

– Ага, – говорит Бенжамин. – Вот так-то.

– Да, так-то вот, – отвечает Нильс.

И они плывут, плывут рядышком, всего несколько движений ногами, и они поднимаются из воды, три брата, вместе.

– Ну что, еще разок зайдем в баню? – спрашивает Нильс.

– Конечно, – говорит Пьер. – Кишочки только в озеро опустошу.

– Твою мать, – бормочет Нильс и торопится выйти на берег.

Пьер хохочет.

– Да черт побери, шучу я!

Все вместе они заходят в баню, смотрят в маленькое окошко на воду.

– А не здесь ли мы закопали нашу капсулу времени? – спрашивает Пьер.

Бенжамин поднимается и смотрит.

– Да. Прямо под деревом, мне кажется.

Он вспоминает старую металлическую хлебницу, которую дал им отец, они с Пьером набили ее артефактами и закопали глубоко в землю. Это был научный проект, смысл которого в том, чтобы оставить потомкам важную информацию о жизни людей в XX веке.

– Надо ее достать, – говорит Пьер.

– Это будет непросто, – отвечает Бенжамин.

– Почему это? Просто надо копать!

– Но мы же не знаем точно, где ее закопали.

– Да ну! – говорит Пьер. – Я достану!

Он выскакивает из бани, братья видят, как он проходит по лужайке под окном. Он встает на колени и начинает яростно копать голыми руками. Ему удается достать немного земли, он отбрасывает ее в сторону и пробует снова, но получается плохо, это сразу понятно, он копает, но не продвигается глубже верхнего слоя. Какое-то время он сидит в задумчивости, а потом встает и бежит в сторону сарая.

– Что он делает? – спрашивает Нильс.

– Да он с ума сошел! – отвечает Бенжамин.

Нильс тянется за ведром и выливает на камни воду, поднимается пар, и Бенжамин видит, как у него на груди выступают капельки пота.

– Как тебе здесь? – спрашивает Нильс.

– Не знаю, – отвечает Бенжамин. – Одна часть меня говорит мне, что я вернулся домой. А другая часть кричит мне, чтобы я убирался отсюда подальше.

Нильс смеется.

– У меня так же.

– Удивительно снова видеть это место, – говорит Бенжамин. – Я мысленно был здесь столько раз. Прокручивал случившееся в голове снова и снова. И вот…

Он смотрит в окно.

– Это было странно, – говорит Бенжамин.

– Бенжамин, – говорит Нильс. – Мне очень жаль.

Они смотрят друг на друга, но сразу же отводят глаза. Нильс снова выливает воду на камни, они шипят, Нильс просит их умолкнуть.

Пьер снова появляется под окном. В сабо и с лопатой в руках. Он всматривается в окошко бани и машет руками над головой. Он всаживает лопату в землю так мощно, что пенис подпрыгивает и опускается ему на бедро. И он начинает копать. Он потный и плохо понимает, что делает, с каждым движением он издает утробный звук, усиливающийся до громкого стона.

Двадцать дней на борту корабля “Очарование”” – читать онлайн бесплатно, автор Екатерина Филипповна Сургутская

Екатерина Сургутская

Двадцать дней на борту корабля “Очарование”

Рисунки Г. Юмагузина

1

— Ур-р-р-ра! Дедушка сдержал своё слово!

Я благополучно перевалил из третьего класса в четвёртый, и он берёт меня, Виталия Добрыйвечер, как обещал, на корабль «Очарование». Мы целых тридцать дней будем плавать по Днепру, по его рукавам, жить на необитаемых островах, ловить рыбу, собирать ягоды.

Конечным пунктом нашего путешествия будет Гайдамацкий остров. Сказочный остров. Там столетние дубы, бездонные озёра, трава выше человеческого роста, и в ней, наверное, живут кабаны.

На корабле я буду юнгой! Буду делать всё, что мне прикажет мой капитан, то есть мой дедушка. А механиком у нас назначается бабушка Наташа. Она очень любит технику. У неё есть пылесос, полотёр, стиральная машина, холодильник, сушилка для волос. И все эти механизмы приводятся в действие электричеством. С электрическими моторчиками, бабушка говорит, жить одно удовольствие, а вот с двигателями внутреннего сгорания — с мотором на лодке — одна беда. То он перегревается, то стреляет, то чихает — с ума можно сойти.

Ещё членами нашего экипажа будут Орлан — восточноевропейская овчарка, и Серка — пушистый огромный котяра весом килограммов на шесть. Пёс будет верным сторожем корабля, а кот — ответственным по охране продуктов от мышей.

Вначале дедушка протестовал против кота. Он говорил, что собака живёт с человеком уже 25 000 лет — это верный друг, а вот кот — тварина пакостная. Он доказывал, что с Орланом можно было обо всём договориться. Псы признают превосходство человеческого ума. Да и потом, у собак сильно развито врождённое чувство такта. Это «народ» уважительный, порядочный. Не обманет, не украдёт и другого от воровства остановит. А коты же награждены всеми пороками. Непослушные, упрямые и убеждённые воры. Дедушка, конечно, был прав. Вместо того чтобы охранять продукты от мышей, наш Серка сам за ними начнёт охотиться. Да и к тому же на нашей посудине мыши не водятся — значит, незачем иметь на корабле лишний рот. Но у бабушки Наташи был другой довод: просто не с кем было оставить кота дома. Одного его в квартире на тридцать дней не запрёшь. Он подохнет. Правда, его можно было бы переселить к нам… Я живу с папой, мамой и другой бабушкой. С бабушкой Настей, которая ненавидит котов

Мой папа работает конструктором на автозаводе, а мама — врач по всем внутренним болезням.

Дедушка же мой — учёный, работает в Академии наук. Если бы он работал в колхозе, то обязательно был бы «маяком» и его портреты висели бы на Досках почёта и на автомобильных дорогах.

А грудь у него была бы украшена орденами. Так говорила о нём бабушка Настя.

Вот бабушка Наташа у нас знаменитая. У неё два ордена. Один — Красной Звезды, другой — Красного Знамени. Она во время войны была пулемётчицей у партизан. Так строчила по немцам, так строчила!.. Жалко, что она не любит об этом рассказывать. Дедушка, правда, тоже служил в армии, только он не воевал, а консультировал военных гидротехников, которые сооружали водные заграждения, специальные ледяные заторы, перегораживали реки плотинами… О себе же мне рассказывать нечего. Просто учусь…

Мама сначала была против моего путешествия на корабле «Очарование». Она говорила, что такая затея не для ребёнка, но папа сказал: «Пускай едет. Там ему дедушка покажет, где раки зимуют». Тогда вспылила бабушка Настя. Сказала, что внучек у неё слабенький. Ну вот насчёт того, что я слабенький, — это бабушка ещё надвое сказала. Когда я гуляю, то всегда расстёгиваю пальто, даже зимой. И мне хоть бы хны. Правда, я этой зимой болел три раза гриппом, но это только потому, что бабушка Настя, когда чихает, то не завязывает нос марлевой повязкой в четыре ряда, как советует ей мама.

В конце концов всё утряслось. Команда была утверждена из пяти душ: дедушка, бабушка Наташа, я, Орлан и Серка!

2

Выезд назначили на 20 июля. Как вспомню, что надо ещё прожить дома целую неделю, так делается страшно. Мало ли что может прийти в голову взрослым! Дедушка говорит, что в мире ничего нет постоянного, и это абсолютно нормально, что всё кругом развивается и изменяется. А вдруг у дедушки или бабушки Наташи, или у бабушки Насти, или у папы, или у мамы что-нибудь разовьётся в мозгу не в мою пользу? Ну, тогда всё пропало!

Но бабушка Настя часто говорит, что на течение мысли влияет окружающая среда, что бытие определяет сознание, правда, она всегда оговаривается, что не она это придумала, а сам Карл Маркс. И я решил каждый день до самого отъезда ходить к дедушке в институт и там исподтишка направлять куда следует течение дедушкиных мыслей. Наш дом стоял на берегу Днепра, а через пять домов от нас находился дедушкин институт. Я и раньше забегал к дедушке. Но на этот раз я явился в институт раньше всех сотрудников. Обошёл кругом большого серого здания в шесть этажей, подёргал пять дверей… И вдруг, откуда ни возьмись, сторож с толстой суковатой палкой вместо ружья. На всякий случай я отошёл от него подальше и стал прохаживаться по асфальтированным дорожкам между газонами. Мимо меня прошёл один человек, другой, а потом как хлынул народ… Дедушка говорил, что в их институте больше тысячи сотрудников. Конечно, в такой массе народа легко стать незаметным, и я под самым носом сторожа проскользнул в главные двери. Но тут кто-то схватил меня за руку. От неожиданности я чуть не закричал; хорошо, что сдержался. Это был дядя Серёжа, дедушкин аспирант, самый высокий во всём институте.

Что ты тут делаешь? — спросил он меня.

— Я хочу немножко позаниматься наукой.

Дядя Серёжа ухмыльнулся, а потом обнял меня за плечи.

— Идём в лабораторию!

Институт, как и наш дом, стоял на самом берегу Днепра. Мы вышли во двор, спустились к воде и зашагали в обнимку по песку.

В небольшой бухточке спасался от штормов институтский флот: три катера, баржа и шесть весельных лодок.

Лаборатория размещалась у самого уреза воды прямо под открытым небом. С трёх сторон она была обнесена деревянным забором с колючей проволокой наверху. Между прочим, дядя Серёжа сказал, что проволока от кур. А то они перелетали и безжалостно разгребали лапами все гидротехнические достижения. Он имел в виду всякие там модели новых плотин, дамб, построенные из песка и глины.

Надо сказать, что я ожидал увидеть совсем другую лабораторию, примерно такую, как у нас в школе, — с пробирками, с колбами, с мензурками, со всякими там приборами… А здесь пустота. Я сказал об этом дяде Серёже.

— Вот те раз! Да здесь смоделирована вся речная система Украины! И ты сейчас шагаешь по руслу Днепра…

В это время пришёл дядя Костя, другой дедушкин аспирант, а за ним дедушка. Он сразу уставился на меня.

— Бабушка Настя знает, что ты здесь?

— Она сказала маме, что пускай ребёнок потрётся около науки.

— Пусть таскает песок, — буркнул дедушка дяде Серёже, потом немножко с ним о чём-то поразговаривал и ушёл. Надо сказать, что меня это совсем не огорчило. В лаборатории было всё так интересно, что я сразу забыл о том, что пришёл направлять дедушкины мысли.

Дядя Костя возился с насосом. По сравнению с дядей Серёжей он выглядел маленьким, а по сравнению со мной — большим. Волосы у него смешно торчали, и он всё время их приглаживал тыльной стороной руки.

Насос как-то чавкал, потом начал хлюпать.

— А ты знаешь, куда впадает Днепр? — хотел меня поймать дядя Костя.

— Я это знал ещё до школы. Мы с мамой ездили на Черноморское побережье, — ответил я весело и пошёл вниз по течению вдоль модели Днепра.

Недалеко от моря Днепр был перегорожен плотиной.

— Каховская ГЭС, — сказал дядя Серёжа. — А вот это, выше по течению, — Днепрогэс. А это — Днепродзержинская ГЭС, а это — Каневская, а это — Киевская.

Насос наконец заработал, и скоро перед всеми плотинами образовались огромные водохранилища. Но чтобы они не стали ещё больше и вода не затопила поля, сёла и города, дядя Серёжа у всех плотин приподнял щиты. Потом мы установили на Киевском водохранилище волногон — такую машину, которая, вращая в воде колесо, разводила волну. Получались самые настоящие волны, только маленькие. Но им и полагалось быть такими. Водохранилище-то было в сотни раз меньше настоящего.

— А зачем вам эти волны? — спросил я дядю Серёжу.

— Ты наблюдал когда-нибудь, как волны разрушают берега?

— Нет, не приходилось.

— А вообще большие волны видел?

— На Чёрном море.

— На днепровских водохранилищах будет ходить такая же волна высотой до двух метров. А ты видел, как укреплены берега в Сочи, в Ялте, в

Одессе?

— Я был только в Одессе.

— Целые железобетонные стены воздвигаются. Такое крепление берегов обходится очень дорого. Один километр железобетонной стены стоит примерно столько же, сколько стоит пятиэтажный дом.

На Днепре будет шесть больших водохранилищ — шесть морей. А по берегам этих морей — города, сёла, деревни, плодородная пахотная земля. Всё это надо защитить от волны… И вот у твоего дедушки появилась идея укреплять берега водохранилищ совсем по-новому — дёшево и надёжно. Вот смотри: здесь, на модели, берега укреплены по-разному. Вот этот кусок берега покрыт камнем, а этот — бетонными плитами. Тут много разных способов крепления берегов, и все эти способы мы испытываем на действие волны.

— А где тут дедушкина идея? — спросил я.

— По его идее волны сами должны укреплять берег. Для этого можно, например, вдоль берега насыпать побольше песку, волны размоют его, образуют пологий пляж и израсходуют на эту работу всю свою разрушительную энергию.

Я хотел ещё кое-что спросить, но тут вошёл дедушка.

— Только что звонила бабушка Настя. Сказала, чтобы ты шёл завтракать. Никаких возражений! — сказал он, посмотрев на моё печальное лицо. — Не хватало, чтобы она явилась сюда с мисочками и чашечками.

— А можно мне после завтрака опять сюда вернуться?

— Я думаю, что без нас с тобой здесь превосходно обойдутся.

Дядя Серёжа и дядя Костя как-то странно переглянулись. Как будто чего-то испугались. А я не двигался с места.

— Вот что, брат, — уже ласковее начал дедушка, — перебирайся-ка ка эти дни на нашу квартиру. Будешь помогать собираться в дорогу.

— Вот это порядок!

На следующий день я торжественно простился с домашними, взвалил на плечи тяжёлый рюкзак, до отказа набитый необходимыми в путешествии вещами, и отправился. Проходя мимо института, я вспомнил дядю Серёжу и дядю Костю. Почему они так странно переглянулись, когда дедушка сказал, что без нас с тобой здесь превосходно обойдутся? Неужели они не поняли дедушкиной шутки?

Моему приходу был особенно рад Орлан. Бедняга тоже, наверное, боялся, что меня могут оставить дома. Он, повизгивая, прыгал мне на плечи и всё время старался лизнуть мой большой нос, точно такой же, как у дедушки.

Между прочим, дедушка говорит, что у настоящего мужчины нос должен быть фундаментальным. Что же это за мужчина, если у него на лице закорючка какая-нибудь!

Дедушка пришёл со службы хмурый и возбуждённый. Лицо его немножко даже дёргалось; казалось, что он с кем-то мысленно ссорится. Молча, не замечая меня, положил на вешалку соломенную шляпу, отдал Орлану свой тяжёлый портфель. Уж так было заведено в этом доме, что собака встречала хозяина и несла его портфель в кабинет.

Бабушка Наташа сразу заметила плохое настроение дедушки, она ведь всегда видит его насквозь.

— Что случилось? — спросила она с тревогой.

— Можете меня поздравить, с сегодняшнего дня я — пенсионер!

Дедушка это сказал весело, даже прищёлкнул языком. Но бабушка Наташа не развеселилась, а даже, наоборот, как-то погрустнела. Да и я тоже погрустнел.

— А как же твоя идея?

— Какая идея? — уставился он на меня.

— Крепление берегов…

— Довольно идей! С сегодняшнего дня я свободный человек! Абсолютно свободный! Да, да! — размахивая руками, ещё раз громко подтвердил дедушка и закрылся в своём кабинете.

— Теперь что же, он будет каждый день сражаться в домино?

— Где сражаться? — спросила бабушка Наташа рассеянно.

— В садике с пенсионерами.

Бабушка Наташа молча повернулась и пошла на кухню.

Орлан и Серка потянулись к кабинету. Серка, не задумываясь, подсунул под дверь лапу, подцепил её когтями, и она подалась. Орлан помог носом. И они оба ввалились в кабинет, а я следом за ними.

Дедушка сидел глубоко в кресле, опустив на грудь свою большую, лохматую, как у льва, голову. Серка сразу же прыгнул ему на колени. Орлан принялся носом приподнимать дедушкину руку, чтобы он его погладил по голове. Я тоже подошёл и привалился к плечу. Но дедушка нас не замечал, как будто окаменел. Мне стало даже страшно.

— Дедушка, что с тобой?

Я начал его трясти, Орлан громко залаял.

— Ничего! — сказал совсем спокойно дедушка, как будто только что проснулся. — Иди позови бабушку.

Я побежал, Орлан и Серка понеслись за мной. Мы привели бабушку Наташу.

— Мне хотелось бы как можно скорее отправиться в наше путешествие, — задумчиво сказал дедушка.

— Видишь ли, Борис, сегодня позвонили с водной станции. Оказывается, мы не можем выйти в плавание без свидетельства судоводителя-любителя.

— Но у меня же оно есть! И у тебя тоже.

— Видишь ли, эти свидетельства утратили силу, они восьмилетней давности, а тогда были другие нормы.

— Какая глупость! К нашим теоретическим знаниям приплюсовалась восьмилетняя практика на реке. Они обязаны продлить свидетельства, и только! — возмущался дедушка.

Орлан потопал в переднюю, постукивая когтями о паркет. Он не переносил громких разговоров.

— Сейчас нам требуется решить, кто из нас должен идти пересдавать… Вероятно, этим делом придётся заняться мне?

Бабушка Наташа всегда ищет возможности, чтобы заменить в какой-нибудь работе дедушку. Но она такая добрая только к нему. Мне, например, она не подумает решить ни единой задачки, как бы я её ни упрашивал. Вот бабушка Настя добряк. Она даже как-то втайне от всех мне сочинение о весне накатала. Правда, мне за него учительница влепила трояк, сказала, что я сбился со своего стиля изложения. Но это враки, бабушка Настя изо всех сил старалась подделаться под мой стиль.

3

На следующий день сразу после завтрака бабушка Наташа поехала узнавать, как и где можно получить это самое свидетельство. Вернулась она в плохом настроении. Оказывается, на Подоле есть большущее серое здание с колоннами, в котором, как бабушка Наташа сказала, решаются человеческие судьбы. Люди там переживают что-то страшное: седеют, лысеют. Бояться, что бабушка Наташа полысеет, нечего, женщины редко бывают лысыми. А вот интересно, пойдут ли ей седые волосы?

И на следующий день дедушка был всё таким же мрачным. Плохо, без аппетита позавтракал и куда-то ушёл. Бабушка Наташа поставила на газовые горелки обед и села готовиться к экзамену. Сидела тихо, пока не сварился суп, а потом отбросила

В сторону толстую тетрадку с чьими-то записями и воскликнула:

— Это невозможно! Мой склеротический мозг не в состоянии впитать в себя такую уйму материала. Ты понимаешь, — обратилась она ко мне, — надо ответить на девяносто три вопроса!

— Понимаю! Учиться очень трудно, но что поделаешь! — Я широко развёл руками и пожал плечами, точь-в-точь как дедушка.

Бабушка Наташа улыбнулась, потом тяжело вздохнула и снова взяла тетрадку.

Постепенно и я начал волноваться: ведь если бабушка завалится, тогда всё пропало, путешествие сорвётся. Я то и дело заходил на кухню и прислушивался, как она зубрит. И представьте: я скоро сделался её помощником. Уже наизусть знал, что рекой называется лентообразный поток пресной воды, перемещающийся по уклону местности под действием силы тяжести; что река делится на три участка: верхний, средний и нижний. Например, верхний участок Днепра тянется от начала Днепра до Киева, средний — от Киева до Днепропетровска, нижний — от Днепропетровска до Херсона. Длина Днепра 2200 километров. Площадь бассейна Днепра 519000 квадратных километров. Знал, что называется речной системой, истоком, устьем, поймой… Честное слово, в мои мозги быстро врезались ответы на все 93 вопроса. Но вот что делать со склеротическим мозгом моей бабушки? Как я ей ни подсказывал, она всё время что-нибудь да перепутает. Например, форштевень с ахтерштевнем, кильсон с бимсом… По устройству мотора её, конечно, не поймаешь, но вот звуковая сигнализация… Надо было послушать, как она отвечает! Вот такой вопрос: какие надо давать гудки, когда человек за бортом? Надо дать три коротких гудка, а она гудит два коротких, что значит: «Не согласен с выбором курса». Или: какие надо давать гудки при подходе к мосту? Надо дать три длинных, а бабушка Наташа гудит длинный — короткий— длинный, то есть вызывает с берега бакенщика. И вот всё так!

Целых два дня я ходил и гудел. Так гудел, что даже охрип. И бабушка Наташа со мной гудела и тоже охрипла. И всё-таки путаница из её мозгов никак не выходила. Мне хотелось посоветовать ей наделать шпаргалок, но я боялся. Она у нас всегда горячо боролась за справедливость, за честность, а тут вдруг её подбивают на обман! Да ещё кто? Её любимый внучок!

Пять дней и пять ночей бабушка отчаянно занималась зубрёжкой, а на шестой… Вижу, она втайне от меня и от дедушки строчит мелким почерком на длинных полосах бумаги ответы на вопросы, а потом эти полоски складывает в гармошку. Я хотел ей напомнить, что она всегда была против шпаргалок, но потом передумал. Ничего не поделаешь — утопающий за соломинку хватается! А тут ещё дедушка мне совершенно серьёзно сказал, что получить свидетельство судоводителя-любителя в судоходной инспекции Днепровского бассейна куда труднее, чем выучиться на капитана и плавать по океанам.

И вот закрылась за бабушкой Наташей дверь— бабушка пошла на экзамен. Я посмотрел на встревоженного дедушку и сразу вспомнил, что у него — сердце! Как ближайший родственник я обязан ограждать его от всяких душевных переживаний, и поэтому мне ничего не оставалось, как решительно предложить ему пойти на Владимирскую горку в кино. Там показывали кинофильм «Человек-амфибия». Дедушка по достоинству оценил моё предложение, и мы пошли.

До начала сеанса пришлось ждать целый час. Мы долго прохаживались по асфальтированным дорожкам на склонах Днепра. Здесь гуляло много народу, особенно детей младшего возраста. Одни держались за руки своих мам и пап, бабушек или тётушек, другие — за головы пап, так так сидели верхом на их плечах.

Странные эти взрослые! Увидят собаку — и сейчас же своего малыша к ней! «Посмотри, какая собачка! Гав-гав-гав!» Ребёночек тоже начинает лаять. Сначала плохо, а потом совсем хорошо. Родители радуются. Ах, какой у них понятливый ребёночек! А когда ребёночек вырастает, то ему сердито говорят: «Ну что ты лаешь как собака!»

Дедушка всё время был каким-то задумчивым и совсем перестал улыбаться. Я был уверен, что он переживает за бабушку Наташу, и, чтобы его отвлечь, болтал без умолку.

— Ты ведь довольно крупный гидротехник на Украине, правда, дедушка?

— Не уверен.

— Но ты же сам рассказывал, что консультировал строительство гидростанций в Каховке, в Кременчуге, в Днепродзержинске, и сейчас помогаешь проектировщикам гидростанций под Киевом и в Каневе. И ещё занимаешься волнами…

— Всё это — в прошлом.

— Но ты же мечтал прибрать к рукам весь Днепр и все его притоки?

— Сделает это кто-нибудь другой. Пойдём-ка лучше, а то опоздаем на сеанс.

Фильм оказался запоминающимся. Я вышел из кино под большим впечатлением. Правда, дедушка меня немного расхолодил. Сказал, что человек-амфибия плавал совсем недалеко от берега. Большие же глубины океанов и морей для человека пока ещё недоступны. О них мы знаем меньше, чем, например, о луне.

Когда мы вернулись из кино, бабушка Наташа была уже дома. Я сразу уставился на её волосы. Как были чёрные, так и есть, ни одного седого волоса! Я закрутился юлой и начал от радости выкрикивать:

— Шпаргалки помогли! Шпаргалки помогли!

Бабушка Наташа страшно смутилась и даже покраснела. Дедушка смотрел на неё из-под очков прищуренным глазом и, улыбаясь, почёсывал горбатым ногтем на мизинце верхнюю губу.

— Эти шпаргалки могли меня погубить.

— Засыпалась? — испугался я.

Бабушка Наташа в удивлении широко развела руками, хотела, наверное, сказать, что со старшими так разговаривать не годится, но воздержалась.

— Освещение было плохое. Я ничего не смогла прочитать на своих шпаргалках.

Дедушка тут не выдержал и расхохотался.

— Значит, провалилась? — спросил я плаксивым голосом.

— Да нет. Кое-как выкарабкалась. Но представь себе, что я понадеялась бы только на шпаргалки и не выучила бы материала?

— Ты же всегда говорила, что шпаргалки — вещь порочная!.. — сказал я и на всякий случай спрятался за дедушку.

4

Теперь всё было в порядке! Бабушка Наташа получила новое свидетельство судоводителя-любителя, и мы после обеда решили укладываться.

Дедушка ел очень медленно, а мне хотелось как можно скорее заняться делом, и я всё время крутился.

— Не будь привередливым! — прикрикнула на меня бабушка Наташа. — Надо есть то, что есть в доме!

— А разве мы едим то, чего нет в доме? — спросил я удивлённый.

Бабушка Наташа сделала вид, что не слышит, а дедушка улыбнулся и сказал:

— Раз уж тебе не терпится, то полезай на антресоли, стащи оттуда серый фибровый чемодан, поставь его в кабинете и жди меня.

Я приволок чемодан, посидел около него, потом не вытерпел и раскрыл. Там оказалась уйма интересных вещичек. Например, всевозможной формы грузила. Одни, как горох, маленькие, другие продолговатые, похожие на фасоль. Были и огромные, как дикие груши. Потом пошли поплавки — деревянные, пробковые, из перьев всевозможных цветов. Такие же яркие, какими украшают себя папуасы. В большой пластмассовой коробке лежало множество золотых и серебряных рыбок. Это были блёсны для спиннинга. Наверное, хорошо бы ими украшать ёлку. Всё равно они зимой лежат без дела. Коробочки из-под леденцов были набиты крючками, большими и совсем маленькими-маленькими. Дедушка ловил разную рыбу.

Только я успел всё разложить по ковру, как в кабинет важно вошёл кот. До чего же любопытное животное! Первым делом обнюхал пустой чемодан, а потом улёгся в него. Полежал недолго, вылез и заинтересовался поплавками. Попробовал один, зелёненький, на зуб. Я на него шикнул, деликатно дал щелчок по затылку. Он забрался под диван. Но вижу: округлившимися глазами наблюдает из своей засады, как я разматываю лески. И вдруг как прыгнет! Он запутал все капроновые лески, перевернул все коробочки с крючками, разбросал в разные стороны грузила и поплавки. Я схватил его за шкуру, а он заорал, как будто его режут.

— Что тут происходит? — спросил вбежавший дедушка,

— Да вот… — показал я на кота.

— Тебе не было дано указаний рыться в чемодане, — строго остановил меня дедушка. — Ты нарушил дисциплину! А за это на корабле знаешь что бывает?

— Но ведь мы ещё не на корабле?

— Ты зачислен в экипаж. Сейчас у нас идёт подготовка к отплытию. Предупреждаю, что если ты не будешь с предельной точностью выполнять приказания капитана, ты будешь немедленно списан с корабля.

Я молчал. Вот если бы мама на меня так напустилась, я бы сразу расплакался, и за меня немедленно вступилась бы бабушка Настя. Она бы сказала, что нельзя так нервировать ребёнка, что нельзя доводить его до истерики, что он слабенький… А вот тут неизвестно, как поступить. Я боялся пуститься в слёзы. Вдруг дедушке это не понравится, и он отправит меня домой? Пока я думал, дедушка сердито смотрел на меня. Руки у него были заложены за спину, а брови нахмурены.

— Вот что, Виталий, — начал он наконец, — приведи всё это хозяйство в порядок, разложи все вещи по своим местам.

Не очень интересно было вытаскивать из ковра крючки, собирать грузила, распутывать лески… Но ничего не поделаешь. Приказ есть приказ!

Дедушка сел на диван. К нему подсела бабушка Наташа, и они тихонько стали разговаривать, не обращая на меня внимания.

— Не могу понять, Борис, почему ты вот так сразу ушёл из института? Ты же не собирался, совсем и не думал бросать научную работу. Ведь ты хотел только сократить нагрузку.

— Мой уход на пенсию это ход конём. Я объявил мат! Этого они никак не ожидали.

— Кто это «они»?

— Дирекция института. Ты бы видела, как вытянулись их физиономии!

— Считаешь, что ты их победил своим уходом?

— В институте некому руководить исследованиями, которые я не закончил. Значит, им придётся закрыть эту научную тему. Или подыскать кого-нибудь другого вместо меня, а это не так просто сделать.

— Это ту открытую лабораторию, в которой работают твои аспиранты, тоже придётся закрыть? — не выдержал я. — Но ведь ты же так радовался, когда её строили!

Дедушка отвернулся, тогда я — к бабушке:

— На середине Киевского водохранилища поставили ныряло. Машину такую, которая разводит волны. А волна — это страшный бич. Она разрушает берега. Приходится даже переселяться целым городам.

Зазвонил звонок. Я вскочил.

— Дедушка решил заставить волну не только не разрушать берега, а совсем наоборот — укреплять их! — сказал я торопливо и побежал открывать.

— Пришли они, твои аспиранты, дедушка, — сказал я шёпотом.

— Наташа, проведи их сюда! А ты забирай животных и марш отсюда, — сказал взволнованно дедушка.

Дядя Серёжа и дядя Костя, ну и, конечно, дедушка закрылись в кабинете. А бабушка Наташа начала гонять нас с Орланом по магазинам. То мы бежали за спичками, то за солью, то за чаем, то за хлебом… Как будто нельзя было купить всё сразу. А потом сказала, что мы у неё — первые помощники.

Аспиранты сидели долго, а когда ушли, дедушка сказал, чтобы я собирался копать червей.

Мы вооружились большой лопатой и пошли на склоны Днепра. Оказывается, черви живут не во всякой земле. Мы раз десять принимались рыть под разными кустами, и всё впустую, и только за рестораном «Кукушка» наткнулись на их гнездо. Червей надо было накопать много. А черви были маленькие, попадались редко. Дедушка работал лопатой, и по его лицу ручьями катился пот, а белая рубаха прилипла к спине. До чего же ему было тяжело! Да и я уже порядком устал ползать на коленях и рыться в земле.

— Зачем нам столько червей? Может быть, можно чуточку поменьше? — спросил я на всякий случай.

— Нельзя. На червя клюёт всякая рыба. Надо, чтобы червей хватило на весь месяц. А то будем голодать.

— Голодать? — удивился я.

— Во время путешествия основной нашей пищей будет рыба. Что поймаешь, то и поешь.

— А черви за месяц не умрут?

— Мы их будем подкармливать мукой и отрубями. И они не только не подохнут, а ещё будут расти и толстеть.

Солнце уж скатилось к самому горизонту, когда наконец мы покончили с червями.

Даже перевыполнили план.

Дедушка забрал у меня мешок с червями. Он был тяжёлым — ведь в него мы насыпали много жирной земли. Я взял лопату, и мы пошли домой. Дедушка ничуточки меня не жалел. Он же видел, как я устал и едва плёлся, а забрать у меня лопату не догадывался. Тогда я начал хромать.

— Что с твоей ногой?

— Наверное, ревматизм, от переутомления, — ответил я слабым голосом.

— Серьёзное заболевание. У моей прабабушки это случилось за час до её смерти, так что мужайся!

Я догадался, что дедушка пошутил, и мне стало обидно. А когда пришли домой, то бабушка Наташа воскликнула:

— Борис, на тебе лица нет, иди на балкон, полежи в качалке, а я приготовлю тебе ванну!

— На мне тоже лица нет, — напомнил я о себе.

— Ты просто грязный. Вот выкупаешься и сразу станешь свеженький как огурчик, а у дедушки — сердце.

А у меня как будто нет сердца!

Совсем уже вечером я сбегал домой, ещё раз простился с мамой, папой, бабушкой Настей, ещё раз объявил дворовым ребятам, что я ухожу в дальнее плавание.

Все ребята мне здорово завидовали. Вы бы видели, как они рассматривали мою тельняшку и матросскую бескозырку с ленточками, на которой золотыми буквами было написано: «Юнга». Это обмундирование мне подарила бабушка Наташа, Хороший она человек, догадливый.

5

Ночью я плохо спал. Мне всё казалось, что взрослые обязательно проспят. В первый раз я проснулся, когда было ещё совсем темно, а когда проснулся во второй раз, вся столовая была заполнена каким-то голубым туманом. Я быстро вскочил и в приоткрытую дверь спальни крикнул:

— Мы проспали!

— Прежде чем беспокоить людей, посмотри на часы, — ответил сердито дедушка и перевернулся на другой бок.

Стенные часы показывали без четверти четыре. Орлан посмотрел на меня с укоризной и поплёлся в переднюю досыпать. Я, раздосадованный, юркнул в постель, закрылся с головой одеялом и — поминай как звали. Дедушка говорит, что утром едва меня добудился.

За завтраком бабушка Наташа снова начала разговор об институте, а дедушка сразу вспылил:

— Тебе что, пенсии на жизнь не хватит?

— Ты прекрасно знаешь, что я не об этом думаю.

— Понима-а-аю!!! Вас, сударыня, беспокоят планы развития науки. Так разрешите вас успокоить, что наука не очень пострадает от того, что ваш покорный слуга не будет больше в ней принимать участия.

— Борис, не паясничай! Скажи лучше, зачем приходили к тебе твои аспиранты? Что ж ты молчишь? Они упрашивали тебя, урезонивали, чтобы ты остался руководителем их исследовательских работ.

— Да, они просили меня остаться консультантом. Но этого не будет! Пускай сами тянутся. Мне никто не помогал. Я даже докторскую диссертацию сделал без всяких консультантов.

— Если бы тебя консультировали, то ты решил бы свои вопросы куда быстрее, но тогда шла война. Учёные были разбросаны по всей стране. С ними трудно было связаться. И ты об этом тогда жалел…

— Наталья! Я прошу тебя…

Бабушка Наташа быстро ушла на кухню.

Вскоре приехала «Победа» — такси. Шофёр сказал, что в машину не поместятся и вещи, и люди, и животные.

— Хорошо. Грузите вещи и везите их на академическую пристань, — распорядился дедушка, — а мы пойдём на остановку такси и сядем в другую машину.

Дедушка взвалил на одно плечо все удочки и спиннинг, на другое повесил рюкзак и сетку с тремя парами резиновых сапог. Бабушка Наташа взяла корзинку с посудой: бьющиеся вещи сна никому не доверяла. Мне вручили саквояж со всякими вкусными вещами, которые напекла нам в дорогу бабушка Настя, а Орлану сунули в зубы большую хозяйственную сумку, в которую посадили Серку. Пёс пошёл впереди нас, важно вышагивая.

Коту было интересно и страшновато. Он всё время высовывал голову из сумки и озирался по сторонам. Тёмно-зелёные глазищи округлились и стали почти чёрными.

Мы подошли к переходу. Светофор дал жёлтый свет.

— Стоп! — скомандовал дедушка.

Псу пришлось вернуться и стать с нами в ряд.

Загорелся зелёный свет. Мы только двинулись, как перед нами очутилась машина, которая поворачивала направо.

— Стоп! — снова скомандовал наш капитан.

Только эту машину переждали, появилась вторая.

У бабушки Наташи не выдержали нервы, она ринулась вперёд без всякой команды. А за ней пёс с котом.

— Назад, назад! — кричал дедушка, а потом схватил меня за руку, и мы побежали за ними.

Наша экспедиция имела, вероятно, внушительный вид, потому что на нас все с любопытством смотрели и улыбались. А когда перешли улицу, какой-то корреспондент даже нацелился нас сфотографировать. Но бабушка Наташа после разговора с дедушкой всё ещё была не в настроении и запротестовала. Досадно, конечно. Было бы так здорово потом показать ребятам нашу фотографию в газете.

В десять ноль-ноль, как было намечено, корабль «Очарование» отвалил от берега и пошёл вверх по Днепру.

Сейчас я опишу вам наш корабль. «Очарованием» его назвали, как говорит дедушка, для улыбки. Чтобы люди, прочтя это название, обязательно улыбнулись. На Днепре всем лодкам придуманы такие названия для улыбок. Например: «Метеор», а у этого «метеора» черепашья скорость. Или — «Радость», а хозяин этой лодки всё лето чинит мотор. Только на одной лодке я видел откровенное признание: «Морока».

Наш корабль все называют просто моторной лодкой с кабиной. Но это неправильно, потому что у него всё сделано, как у настоящего корабля. Длина его целых пять метров, ширина полтора метра. В средней части корабля каюта с четырьмя окнами— иллюминаторами, по два с каждого борта. В каюте по обеим сторонам по скамейке. Под ними ящики для разных вещей. Бабушка Наташа держит там посуду и корабельный инструмент.

На ночь проход между скамейками закладывается досками. Тогда получаются нары, и на них можно спать на боку четырём человекам, а поворачиваться с боку на бок можно только по команде.

Корабль наш построен давно. На борту его номер «СО-28» («СО» — спортивное общество). А на новых лодках я сам видел номер «СО-6513». Дедушка говорит, что корабль — мой ровесник. Но тебе, говорит, лет мало, а кораблю много — вот и пойми что-нибудь!

Корабль подтекает. Доски прохудились. Первой обязанностью юнги является отчерпывать воду, сказала бабушка. Ну что ж, буду отчерпывать! Но я всё-таки попросил дедушку поучить меня немножко управлять кораблём. Он обещал. Вот будет здорово, если я научусь управлять кораблём! Хорошо бы, конечно, научиться заводить мотор. По этому вопросу надо обращаться к механику, сказал дедушка. Ну я и обратился. Выходит, всё-таки мужчине с мужчиной договориться проще. Когда бабушка Наташа рассказывала бабушке Насте про мотор корабля, то говорила, что он иногда чихает и стреляет, ну а в общем послушный. С ним малый ребёнок может справиться. А когда я попросил поучить меня заводить мотор, она говорит — не детское это дело. Ну, мы ещё посмотрим. Может быть, мы её потом с дедушкой уломаем. Он-то на моей стороне и говорит, что мотор действительно заводится легко. Потому его бабушка и не меняет, хотя мотор этой марки — «Червоный двигун» — сняли с производства лет тридцать назад. Мощность мотора три лошадиных силы. Скорость хода корабля вверх по течению шесть километров в час. Скорость не очень большая, но дедушка говорит, что нам и не к спеху и что при такой скорости лучше берега рассматривать.

Орлан во время хода судна всегда сидит на верхней палубе, то есть на крыше кабины. Я тоже забрался к нему.

Серку закрыли в каюте, но он, бедняга, обезумел от новизны положения. Так орал и так драл когтями дверь, что бабушка рассердилась и выбросила его к нам на палубу.

— Держи его, а то он ещё в воду прыгнет!

Но он и не думал прыгать. Спрятался между мной и Орланом и дрожал, как на морозе.

Когда мы пошли мимо пляжа, то все, кто лежал, растянувшись, на горячем песке, повскакали и начали смотреть на нас. А некоторые, смеясь, что-то кричали, махали руками. А те, кто был в воде, ринулись к нашему кораблю, и дедушке всё время приходилось крутить руль, чтобы кого-нибудь не ударить носом корабля. А одна тётенька, толстая-толстая, с красными от ожога плечами, встала на пути нашего корабля — и ни с места. Наш корабль дал ей гудок, а она только смеётся. Пришлось резко повернуть в реку. А я, чтобы ещё больше удивить, приказал Орлану:

— Посчитай, сколько здесь людей?

Пёс начал лаять.

— Что тут за рёв? — строго спросил дедушка, заглянув к нам на палубу.

— Орлан считает пляжников.

— Это нечестно с твоей стороны, — сказал дедушка.

— Почему? — выкрикнул я, стараясь перекричать шум мотора.

Дедушка снова приподнялся.

— Нельзя задавать непосильную задачу как человеку, так и животному. Разве можно пересчитать пляжников? Их же здесь тысячи!

6

Проехали пляж. Дедушка свернул с фарватера к противоположному берегу. Я сразу вспомнил, что именно там институт, бухта, на берегу которой открытая лаборатория. И там работают дядя Серёжа и дядя Костя.

— Дедушка, ты держишь курс на лабораторию? — обрадовался я. Но дедушка сердито махнул на меня рукой, и мне стало грустно.

Животные уже успокоились и растянулись на палубе. Глядя на них, мне тоже захотелось погреться на солнышке. Я снял матросскую бескозырку, тельняшку, брюки и остался в одних трусах.

— Виталий, вещи на палубе не разбрасывай. От вибрации всё съедет в воду, — сказала бабушка Наташа. — Давай я положу всё в каюту. А ты вот на, надень на голову, а то сгоришь.

Шляпу я, конечно, сразу снял, как только бабушка Наташа спустилась вниз. Должен же я в конце концов немножко загореть! Вон на пляже какие люди все чёрные, как негры, а я?..

Когда мимо нашего корабля шли мотыльки — огромные, двухэтажные катера и пароходы, то пассажиры на них сбегались на нашу сторону. Им тоже, как и пляжникам, было интересно смотреть на наш кораблик, обвешанный котомками, корзинками. И, конечно, на нас. На меня, кота и собаку, загоравших на маленькой палубе. Один катер чуть не перевернулся, так его накренили любопытные пассажиры.

Вообще на Днепре было столько разного транспорта! Надо было быть очень хорошим капитаном, чтобы маневрировать между буксирами с караванами из барж, пароходами, катерами, между сумасшедшими глиссерами, тихоходными корабликами, вроде нашего, и простыми лодками.

Бабушка Наташа сказала, что на Днепре стало тесно, как на Крещатике. И действительно, ветра никакого не было, а волны так и ходили, так и ходили, сталкивались, наскакивали друг на друга и разбивались в пену. Наш корабль здорово болтало, иногда мне становилось даже страшновато.

Орлан уже привык плавать и не боялся. Только когда сильно начинало качать, поднимался на все четыре лапы и балансировал. А кот в это время забирался к нему под живот, но мордочку он всё-таки высовывал наружу и смотрел со страхом и любопытством на воду, на берега и на проходившие мимо суда.

Когда не очень болтало, то мы все трое, растянувшись вдоль палубы, свешивали головы и смотрели вниз, на капитана и механика.

Дедушка в одних трусах и в пёстрой бабушкиной косынке, завязанной по-пиратски, сидел у правого борта и, как настоящий капитан, с важным видом покручивал штурвал. Бабушка же в чёрных очках и в красном купальнике с белыми горошками со всей серьёзностью следила за мотором. Щупала, не перегрелся ли он, прислушивалась к его ритмичному глухому постукиванию.

Дедушка и бабушка Наташа часто спорили, ну совсем как маленькие. Бабушка Наташа сказала, что контуры высокого берега Днепра, на котором стоит Киев, очень красивы, а дедушка стал доказывать, что вид испорчен архитекторами.

— Наставили на славянских холмах каких-то чемоданов и сундуков.

Это он так про новые здания. Бабушка Наташа сердилась, говорила, что Растрелли по-своему хорош, но и современные здания тоже неплохие.

— Сундуки и чемоданы, сундуки и чемоданы! — твердил своё упрямый капитан.

Подходили к мосту. Он был такой красивый, ажурный. И по нему бежал поезд, маленький, как игрушечный.

— Виталий, быстро в каюту! — скомандовала бабушка Наташа.  — С моста может сорваться какая-нибудь гайка и ранить тебя в голову.

Я послушно слез с палубы.

— А Орлана и Серку?

— Они пускай сидят.

— А вы?

Дедушка в ответ засмеялся. Я тоже не пошёл в каюту, только немножко прижался к бабушке Наташе. Почему я должен прятаться, а они будут сидеть на своих местах? Гайка-то ведь может угодить и на их головы.

Капитан держал судно поближе к быку моста, чтобы дать дорогу другим. Быстрина здесь была сумасшедшая. Так и крутило, так и крутило. И вот когда мы очутились под самым мостом, в самом узком проходе между быками, наш кораблик вдруг остановился. То есть он шёл, но только на одном месте. Дедушка зачем-то начал лихорадочно вертеть штурвал. Бабушка Наташа до предела увеличила обороты, так что мотор завыл. И всё-таки корабль не двигался. Мы закрыли путь большим встречным судам. Они гудели на разные голоса, махали белыми флажками-отмашками, кричали что-то в железные рупоры. Но мы никак не могли расслышать, что же капитаны нам советовали.

И вот один пассажирский катер вырвался вперёд и с диким рёвом полетел на нас. Я от страха на минутку зажмурился и крепко вцепился в бабушку Наташу. Но катер у самого нашего носа резко осадил назад и встал на дыбы, как лошадь.

— Выключай мотор! — закричал в рупор капитан с катера.

Теперь мы поняли. И как только наш мотор заглох, кораблик сразу рвануло течением назад и начало крутить во все стороны. Те лодки и катера, которые были сзади, бросились врассыпную. Мы могли врезаться в кого угодно или сами угодить под большой пароход — ведь управление кораблём было потеряно. Оно действует только при работе мотора.

Но мы не растерялись. Все трое схватили с палубы вёсла и принялись грести.

Быстро ушли с фарватера. И совсем не быстро добрались до берега, так как Днепр в этом месте был очень широким.

— Мотор не в порядке! — буркнул дедушка и сердито взглянул на бабушку Наташу. Ведь именно она обязана была нести полную ответственность за работу механизма.

— Мотор в абсолютной исправности, — ответила тоже не очень ласково бабушка Наташа.

Кое-как добрались до берега. Так устали, что как только дно лодки ткнулось о песок, мы сразу бросили вёсла на палубу и без команды полезли в воду освежиться. Орлан тоже прыгнул за нами и начал как угорелый бултыхаться. Я думал, что дедушка призовёт его к порядку, но ему было не до собаки, он всё ещё сердился на бабушку Наташу. А она сразу же, как только окунулась, начала осматривать мотор. Я был тоже уверен, что барахлит мотор, и с нетерпением ждал, когда бабушка Наташа обнаружит неполадку и дедушка ей вежливо скажет: «Я же говорил!»

Бабушка Наташа завела мотор и стала внимательно вслушиваться в его работу.

— Что-то в подводной части, сказала она, выключила мотор и снова полезла в воду.

Кот взбунтовался. Начал дико орать. Ему стало невмоготу на жаре. Я хотел его искупать, но бабушка Наташа не разрешила. Сказала, что коты не купаются и, попав в воду, гибнут.

Мы с Орланом долго бултыхались, и я уже забыл про аварию. В конце концов, это дело взрослых, как вдруг…

— Виталий, иди сюда!

Бабушка Наташа сказала это так строго просто ужас. Я сразу почувствовал, что меня ожидает какая-то неприятность.

— Ты слышишь, что я говорю!

Я шёл не очень быстро, изо всех сил стараясь показать, что с трудом преодолеваю сопротивление воды.

— Что это? — Бабушка Наташа держала кусок моей соломенной шляпы. — Дай сюда руку!

Я, конечно, дал. И она изо всех сил потянула её под лодку.

— Теперь ты понимаешь, что ты наделал, спросила бабушка Наташа после того, как я нащупал винт корабля, обмотанный моей шляпой.

Я всё понял. Во время качки на волнах моя шляпа съехала в воду и её затянуло на винт. И теперь надо будет пережить неприятный разговор со взрослыми.

«Только бы меня не списали с корабля», подумал я и с грустью посмотрел на Киев: над домами возвышались четыре трубы электростанции, из которых валил дым. Досадно, что мы так недалеко ещё отплыли.

Бабушка Наташа с трудом отодрала от винта остатки шляпы и, сердитая, забралась на корабль. Орлан тоже вспрыгнул. Ну и я подошёл.

— Залезай! — сказал дедушка и даже не подал мне руку.  — Вот что, молодой человек, — начал он суровым голосом, — если ты не будешь анализировать свои поступки, ты всегда будешь делать глупости. А глупый человек — всему помеха. И его отовсюду будут гнать.

Больше дедушка ничего не сказал, взял весло, оттолкнулся, и судно легко снялось с песка. Бабушка Наташа дёрнула за ремешок, мотор затарахтел, и мы снова поплыли.

7

Теперь уже без всяких происшествий прошли под мостом, добрались до устья Десны и дальше пошли по рукаву Днепра.

Дедушка вёл корабль вдоль пологих берегов, где меньше глубина и скорость течения. Мы проплыли уже двадцать пять километров от Киева, а по берегам по-прежнему тянулись пляжи с деревянными грибами и загорало много народу.

Бабушка Наташа проголодалась первая. Женщины всё-таки слабее мужчин, и дедушка говорит, что к ним надо всегда относиться с некоторым снисхождением. Однако сам-то он иногда покрикивает на бабушку Наташу, но это, наверное, потому, что она ему родная и находится у него в подчинении. Ведь он же всё-таки капитан, не шутка!

Корабль, приближаясь к берегу, дал тихий ход.

— Юнга, якорь на берег!

Я мигом слетел с палубы на нос корабля, схватил трёхлапый якорь, судно ткнулось в хрустящий песок, а меня какая-то сила как пушинку сбросила за борт.

— Юнга!

Я быстро вскочил на ноги, схватил якорь и стал карабкаться на крутой откос, подтягивая корабль, который уже повернуло течением вдоль берега.

— Зачаливай за ствол дерева! — командовал капитан.

Я зацепил якорь, и с корабля сошли остальные члены экипажа, кроме Серки.

Дедушка вооружился самой длинной удочкой, положил за пазуху железную коробочку с червями и пошёл на озеро ловить краснопёрку.

Оказывается, червей надо подержать в тепле перед ловлей, чтобы они оживились. Червь на крючке должен извиваться, а то рыба может его не заметить.

Мне тоже хотелось пойти ловить рыбу, но дедушка сказал, чтобы я помогал бабушке Наташе готовить обед. По правде сказать, не люблю заниматься женскими делами, но что поделаешь, на корабле воля капитана — закон.

Место для костра выбрали повыше. Бабушка Наташа сказала, что наш корабль — пороховая бочка, на нём месячный запас горючего. И от него надо держаться с костром подальше.

Я и Орлан пошли собирать дрова. Пёс оказался замечательным помощником. Я подыскивал сухие палки или коряги, а он таскал их к костру.

Вначале собирать дрова было интересно, а потом стало скучно. Даже Орлану это дело надоело. Он уже ухитрился сбегать на озеро, узнать, как идёт там рыбная ловля. Но там пробыл недолго. Наверное, дедушка его оттуда прогнал. Тогда мы с ним решили померяться силами. Я поставил задачу уложить его на обе лопатки. Началась борьба. Я и пёс превратились в один живой клубок. Я визжал, когда он больно хватал своими острыми зубами, а Орлан рычал, когда я начинал вывёртывать лапу или сжимал ему горло.

— Виталий!

Я притворился, что не слышу. Но Орлан подвёл меня, вырвался и побежал на голос бабушки Наташи.

— Ты натаскал дров?

— Я лучше буду вычерпывать воду из лодки.

Я взял черпак и принялся с азартом выплёскивать воду, стараясь окатить Орлана.

Пёс носился по берегу и ухитрялся вовремя отпрыгнуть в сторону. Но иногда мне всё-таки это удавалось, тогда он начинал на меня звонко лаять.

Кот сидел на палубе и расширенными глазищами наблюдал за нашей «работой».

У бабушки Наташи на таганке уже стояли котелок с начищенной картошкой и чайник. Теперь она уже сама собирала дрова. У меня мелькнула мысль ей помочь, но я вовремя вспомнил слова бабушки Насти: «Дети должны резвиться, ещё успеют, наработаются».

Картошка быстро сварилась, чайник закипел. Мы посигналили дедушке. Очень смешной сигнал на корабле. Когда надавишь ногой педаль, он начинает хрюкать. Всё-таки его далеко слышно. Дедушка сразу явился. Сказал, что на озере не клюёт и что вечером он попробует половить в рукаве.

Мотор корабля закрывался деревянным футляром. Он заменял нам стол. Бабушка Наташа застелила его белой скатёркой, достала из корзины помидоры, огурцы и жареного цыплёнка.

Я страшно проголодался. Первым сел за стол и принялся уплетать. Орлан и Серка, вытянув шеи, заглядывали мне в рот. От цыплёнка уже остались одни косточки, когда подсели взрослые.

— Вижу, ты, брат, неплохо справляешься! — сказал шутливо дедушка.

Я был совершенно уверен, что он чистосердечно радуется моему аппетиту, как радуется мама или бабушка Настя.

— А ты знаешь, народная мудрость гласит: кто не работает, тот не ест. Надо полагать, что ты сегодня честно потрудился?

Я взглянул на бабушку, которая на меня не смотрела, и покраснел.

— А если человек не вырос? — попробовал я защититься.

— Если ребёнку поручается дело, которое ему под силу, он обязан выполнить его с честью, как взрослый!

— А ты же отказался руководить аспирантами! — напомнил я.

Разговор дальше не пошёл. Взрослые только переглянулись.

8

Сразу после обеда дедушка пошёл рыбачить. А когда вернулся, то сказал, что и на рукаве не клюёт, что там рыбаков больше, чем рыбы.

Перед сном мы решили полюбоваться тихим вечером. Все пятеро устроились на травке, у самого обрыва над водой. Серка прижимался к Орлану и всё время вздрагивал и озирался. Большие голубые стрекозы ему, наверное, казались чудовищами. Он видел их первый раз в жизни. Да и река его, конечно, пугала. Вначале, как только село солнце, она была местами розовой, местами голубой, а теперь стала совсем-совсем синей. И из неё всё время выпрыгивали рыбки.

Уже окончательно стемнело. Мимо, вниз по течению, пронеслись два челнока. Они шли бок о бок, как спаренные. В них сидели двое дяденек и тихонько беседовали.

— Благодать-то какая! — сказал дедушка.

— И скоро всему этому придёт конец! — вздохнула бабушка Наташа.

— Почему конец? — затормошил я её.

— Спроси вон лучше у гидротехника.

Я начал приставать к дедушке.

— Видишь ли, твоя бабушка против двух строительств на Днепре: Киевской гидростанции и Каневской. Когда построятся эти станции — здесь и ниже Киева разольются огромные водохранилища.

— Я их видел на макете! — воскликнул я.

— Не будет больше ни островов, ни великолепных заливных лугов, на которых до поздней осени пасётся скотина, ни Днепра с его рукавами, затонами. И тогда на таких лодках, вроде нашей, уже не поплывёшь, а ведь на них сейчас проводят отпуск тысячи киевлян. Вся эта естественная, природная красота уйдёт под воду, — сказала бабушка.

— Будет море! По нему станут скользить мощные яхты, катера, глиссеры, а в тихую погоду — весельные лодки и с маленькими моторчиками. Чернышевский сказал, что только неутомимое трудолюбие человека может сообщить природе новую, высшую красоту! — возразил дед.

9

Спали втроём. Серка устроился у нас в ногах. Орлана уложили в носу, у мотора, на сено. Спать ему, собственно, не полагалось, он должен был охранять корабль и экипаж. Но бабушка Наташа говорит, что он, злодей, извините за выражение, так храпел, так храпел, что не давал ей спать.

Утром мы никак не могли выбраться из рукава на Днепр. Исток рукава занесло песком. И корабль несколько раз садился на мель.

— Надо вернуться назад, спуститься вниз по рукаву и плыть по Днепру, по фарватеру, — умоляла бабушка Наташа. — Иначе на этих мелях мы обдерём всю смолу с днища, и корабль потечёт так, что придётся возвращаться домой.

— Попробуем ещё раз, — сказал упрямо дедушка и так врезался в песок, что корабль стал как вкопанный, и мотор заглох. — Скучновато получается. — Дедушка покачал головой и стал почёсывать большим ногтем на мизинце верхнюю губу.

— Бабушка Наташа была права, — хитро заметил я и посмотрел на дедушку.

— Наша бабушка часто бывает права, и поэтому нам, брат, с тобой надо всегда внимательно прислушиваться к её советам.

У дедушки был такой нежный голос, такой нежный, что было ясно, что он считал себя виноватым.

Пробовали сняться с мели вёслами, ничего не вышло. Тогда мы с бабушкой Наташей разделись и спустились за борт. Дедушке нельзя часто лазить в воду, у него же радикулит. Раскачивали и толкали наш кораблик, но без пользы. Пришлось бабушке железной лопатой рыть в перекате прорезь.

— Вот если бы дедушка изучил лоцию, то он бы не сел на мель. Правда, бабушка? — спросил я.

— За дилетантское отношение к делу человек всегда бывает наказан, — сказала бабушка Наташа и даже не посмотрела на дедушку.

А тот стоял на носу корабля и как будто мечтательно смотрел в небо. Но уж я-то знал, что у него в голове было другое. Рот его был крепко сжат, а острый подбородок двигался. У него всегда так получалось, когда он обижался на бабушку. Я решил его немножко отвлечь.

— Дедушка, а ты знаешь, что называется перекатом?

Дедушка посмотрел на меня сверху вниз.

— Перекатом называется песчаное отложение в форме вала, — сказал я.

— Ну, а дальше? — спросил он мрачно.

— Перекат имеет две косы — верхнюю и нижнюю— и ещё корыто и гребень переката, — заторопился я, боясь, что дедушка не будет меня слушать. — Вот если бы ты пошёл по корыту…

— А я как пошёл?

— А ты врезался прямо в гребень переката!

— А ему-то что, он ведь капитан и обязан только командовать… — начала было бабушка Наташа, но в это время корабль наш качнулся, а тут ещё мы поднажали, и он стрелой вылетел на глубину так, что я едва успел вскочить на корму.

— Полтора часа провозились, — сказала бабушка Наташа с укором.

— Да-а, в жизни не всегда прямая бывает короче ломаной, — изрёк дедушка и с сожалением покачал головой.

Он, конечно, знал, и что такое перекат, и что такое косы, и всякие там другие мели. Однако у него была навязчивая идея: всеми силами увеличить ход корабля, и он опять ушёл с фарватера на тихое течение, чтобы быстрее плыть. А между прочим, когда-то говорил, что на тихом ходу лучше берега рассматривать.

— Опять сядешь на мель!

— Идти по пойме — значит подвергаться производственному риску! — повторил я фразу, которую бабушка Наташа никак не могла запомнить, когда готовилась к экзаменам.

Дедушка сделал вид, что не слышит. Я решил больше его не перевоспитывать. И мы все трое — я, Орлан и Серка — снова растянулись на палубе, лежим, греемся на солнышке. Взрослые потихоньку затянули песню, какую-то старинную. Значит, помирились. Пели складно. Бабушка Наташа выводила тоненьким голоском, а дедушка басил.

И вдруг я первый увидел, что наш рукав перегорожен какой-то дамбой из очень больших камней.

Бабушка Наташа встала и посмотрела на пройденный путь по рукаву. Я её сразу понял: она прикидывала, не вернуться ли нам обратно. И дедушка её понял, потому что сказал:

— Надо попробовать счастья.

— Это запруда? — спросил я.

— Совершенно верно. Этот рукав перегорожен запрудой из камня и хвороста. Это для того, чтобы в Днепр, где ходят большие суда, шло больше воды. В таких запрудах иногда оставляют проход для лодок.

Мы поравнялись с рыбаком, сидевшим в маленькой, как корыто, лодчонке, привязанной к торчавшему из воды колу.

— Проход есть? — крикнул ему дедушка.

Рыбак что-то тоже крикнул и кивнул головой.

Из-за шума мотора мы не расслышали его слов, но по кивку головы поняли, что можем пройти.

Проход в запруде оказался совсем узеньким. И течение в нём было ужасное. Вода стояла горой и шумела, как водопад. Мне стало даже страшновато. Но дедушка смело пошёл на эту гору. На самой круче наш кораблик — стоп! Ни взад, ни вперёд. Совсем как под мостом. Вначале я испугался: а вдруг опять что-нибудь накрутилось на винт? Но все вещи на палубе на этот раз были крепко привязаны к поручням. Ясно, что у корабля не хватало силёнок, чтобы преодолеть течение.

Бабушка Наташа схватила весло и начала сильно грести. Кораблик — ни с места! Дедушка прижал штурвал ногой, чтобы он сам не крутился, тоже заработал веслом, да так, что вода забурлила и кругом полетели брызги.

Вдруг корабль начал поворачиваться носом на камни. Я кубарем скатился с палубы на корму и тоже начал грести изо всех сил… Вижу, корабль потихоньку начал продвигаться вперёд. Я ещё поднажал, и, представьте, мы выкарабкались.

Когда вышли на спокойную воду, дедушка сказал, что если бы не я, то наше судёнышко могло разбиться о камни. Я пробовал возражать, доказывал, что корабль вывели они — взрослые.

— Но наших сил не хватало, — ответил дедушка. — Всё это можно представить так: силу мотора, мою и нашего механика положим на одну чашку весов, а на другую — силу течения. И вот, чтобы сдвинуть корабль с мёртвой точки, было необходимо, чтобы первая чашка перетянула. Для этого нужна была, может быть, всего небольшая гирька. И этой гирькой оказался ты.

Я задумался. Мне было приятно сознавать, что, может быть, я спас не только корабль, но и дедушку, бабушку Наташу, Орлана и Серку. Вот здорово!

Рукав, по которому мы шли, неожиданно разделился на два рукава — на маленький и большой. Дедушка хотел было повернуть в маленький, но бабушка Наташа так на него посмотрела, что он сразу передумал и пошёл по большому. Плывём себе потихоньку, кругом белые кувшинки покачиваются. Вдруг видим — навстречу огромный колхозный катер.

— Где отмашка?

Бабушка Наташа начала искать отмашку. Это белый флажок. Когда идёт навстречу судно, нужно сначала дать звуковой сигнал, потом помахать этим белым флажком с той стороны, с которой мы хотим пропустить встречное судно.

Отмашка пропала. А колхозный катер несётся прямо на нас. Дедушка встал ка ноги и начал показывать рукой, чтобы катер держался правой стороны. Я и бабушка начали помогать дедушке. На катере тоже вскочили на ноги два человека и тоже начали размахивать руками, да ещё в разные стороны. Они, наверное, тоже потеряли отмашку.

Корабли вот-вот должны были столкнуться носами. Дедушка круто повернул влево, но не успел уйти, и колхозный катер врезался в нашу каюту.

Бедный Орлан от толчка слетел с палубы в воду, а я и Серка каким-то чудом удержались.

Моторы на обоих кораблях выключили, и сразу стало тихо.

— Орлан тонет! Орлан тонет! — кричал я, перепуганный.

Дедушка веслом подрулил к собаке, схватил её за шкуру и втащил на корабль. Орлану в уши и в нос попала вода, и он долго тряс головой и громко чихал.

Потом дедушка и водитель колхозного катера впились друг в друга злыми глазами.

— Я же вам махал… — начал дедушка.

— А мы вам что же — не махали? — закричал водитель.

Я вспомнил, как мы все махали в разные стороны, и мне стало смешно.

— Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему я в основном стараюсь вести своё судёнышко по несудоходным рукавам? — спросил дедушка.

— Не понимаю. Если всё дело в белом флажке, то ты на нём сидишь.

— Я не хочу подобных встреч. И вообще я не хочу никого видеть. Довольно с меня человеческого общества. Предпочитаю жить с собаками, кошками и всякими другими зверушками.

Вскоре мы свернули опять в несудоходный рукав— Гнилушку. Тут дедушка и бабушка Наташа знали одно место, они были здесь в прошлое лето, где хорошо клевала крупная густера.

Плыли по Гнилушке часа три или даже четыре. До чего же здесь было красиво! На высоких берегах рос настоящий лес. А небо было голубое-голубое ни единого облачка. Очень приятно нежиться под лучами горячего солнца. Как здорово, что существует на свете солнце! Я растянулся в одних трусах на палубе, рядом с моими друзьями, и, прищурившись от света, смотрел на луг. Там паслись телята и жеребята. Такие спокойные, ленивые, разомлевшие от тепла.

Дедушку заинтересовал обрывистый, или, как он говорит, приглубый берег. К нему и пристал. Здесь он рассчитывал наловить к обеду хорошей рыбы. И, конечно, сразу же пошёл рыбачить.

На мою долю и на долю бабушки Наташи досталось много хозяйственной работы. Во-первых, надо было разбить наверху палатку под старым тополем так, чтобы из неё хорошо был виден корабль. Во-вторых, насобирать дров, в-третьих, вычистить рыбу, которую наловит дедушка, и сварить из неё уху.

Палатка у нас замечательная, на четырёх человек, серебряная, светлая, из парашютного шёлка. В ней можно читать, а в обыкновенных, брезентовых палатках читать, конечно, невозможно. В них темно. А главное, наша палатка портативная, укладывается в маленький, не больше портфеля, мешочек, хотя и имеет матерчатый пол и окно в виде рукава, который можно завязывать, если холодно.

Мы раскинули палатку в два счёта, на это ушло минут пятнадцать. Но её надо было ещё кругом окопать, то есть вырыть вокруг неё канавку и вывести эту канавку к обрыву так, чтобы, если пойдёт дождь, то вода с крыши стекала бы в эту канавку, а по ней в реку. Иначе вода обязательно подтечёт под пол, и пол промокнет.

Я с охотой взялся за дело, потому что люблю всякую новую работу. Но быстро понял, что труд этот тяжёлый. От пота я стал похож на мокрую курицу, спина разболелась. Бабушка Наташа собирала дрова. Хорошо бы сейчас поменяться с ней работой. Я бы мог натаскать дров на целую неделю. Я уже хотел было вступить с ней в переговоры, но вспомнил вчерашний разговор с дедушкой. Он сказал, что кто не работает, тот не ест, а я уже здорово проголодался.

— Ты, наверное, устал, Виталий?

— Ну что ты, бабушка, нисколько!

— Давай-давай лопату. Иди посмотри, как там дела у дедушки.

Приказ есть приказ! До чего же бабушка Наташа догадливая!

Дедушка поймал только одного ерша. По правде сказать, я обрадовался: не чистить рыбу.

— Рыба ещё не знает, что мы приехали с мешком червей. Вот подожди, разнесётся среди рыб молва, и нам отбою от них не будет, — сказал дедушка.

Ну, а вечером мы поймали всего двух густерок.

На ночь дедушка забросил две донки, а мне дал забросить две поплавочных удочки. Я насадил червяков, поплевал на них на счастье — так делают все рыбаки — и забросил в стороне, чтобы не мешать дедушке ловить крупную рыбу.

Мы посидели у костра и пораньше легли спать. Бабушка Наташа, я и Серка устроились в палатке, а дедушка с Орланом на корабле.

Решено было, что мужчины будут вставать за час до восхода солнца, на утренний клёв. Я ещё так рано никогда в жизни не вставал. И, залезая в палатку, пожелал, чтобы скорее прошла ночь.

10

Утром дедушка честно разбудил меня. Было холодно и мокро от росы. Мы облачились в ватники, натянули резиновые сапоги.

— Вот теперь в тебе есть что-то мужское! — сказал мне дедушка и так хлопнул по плечу, что я от неожиданности едва удержался на ногах.

И всё-таки было приятно мужское обращение. Теперь никогда не позволю бабушке Насте причёсывать меня и завязывать шнурки на ботинках.

Первым взялся за удочки дедушка. Чтобы не мешать, я остановился на откосе. Орлан уселся рядом. Серка, задрав хвост трубой, мурлыкал и тёрся о мои ноги. Все мы с нетерпением ждали улова.

На первой донке болтался пескаришка величиной с мизинец. Дедушка сорвал его с крючка и бросил Серке. Со второй донки рыба только объела червяка.

Я был уверен, что и на моих удочках такой же улов, и поэтому пошёл к ним не спеша, вразвалку.

Красный поплавок ближней удочки стоял как вкопанный, а зелёный, дальней, немножко шевелился. Я — за неё. Поднял удочку с рогатки. Потянул за лесу. Что-то чуть слышно дёрнуло, а потом как рванёт! Я чуть не бросил удочку, но потом быстро сообразил и начал вытягивать лесу из воды. Всё шло хорошо, спокойно, но вот уже с самого берега огромная рыбища как взыграет, подпрыгнула на метр из воды, потом снова ушла в воду и так потянула…

Я заорал как оглашенный. Не помню, что я кричал, только ко мне подбежал дедушка с сачком. Выхватил удочку и начал потихоньку подводить рыбину к берегу и, когда она обозначилась, такая коричневая с серебром, осторожно подхватил её сачком, а потом раз — и на берег.

Подбежала бабушка Наташа.

— Вот так щука! Килограмма два, а то и больше! — говорила она и так радовалась, так радовалась, как маленькая.

Орлан тоже прыгал от восторга, а вот Серка… Долго и презрительно смотрел на нас, а потом ушёл в заросли. Дескать, стоит из-за какой-то щуки так распускаться, терять собственное достоинство.

Дедушка, кажется, мне немножко завидовал.

— Редко случается, чтобы щука брала на червя, да ещё такая, — сказал он, раскрывая пасть хищнику, чтобы вытащить крючок.

— Смотри, чтобы она не укусила тебя, видишь какие у неё зубищи, — предостерегла бабушка.

Я придавил хвост щуки к земле, чтобы она не трепыхалась, и следил за каждым движением дедушки. Вдруг вижу — он вытаскивает из пасти щуки ерша.

— Теперь все понятно.

— Что понятно? — спросил я в недоумении.

Бабушка Наташа тоже смотрела озадаченно.

— Это чудовищно — жадная рыба набросилась даже на ерша.

— Но откуда взялся ёрш? Я же на крючок насадил червяка?

— Ёрш съел червяка, а ерша съела щука. Вот как бывает!

Пока мы возились со щукой, восток стал оранжевым, и скоро краска разлилась почти по всему небу. Бабушка Наташа ушла досыпать, дед ушёл ловить рыбу, а я сел на откос и стал дожидаться восхода. Я ещё никогда не видел, как восходит солнце.

Восток из оранжевого сделался красным; казалось, что за горизонтом полыхало зарево пожара. Потом из этого пожарища стали вылетать вспышками пучки жёлтых прямых лучей. Наконец показался краешек кумачового, как пионерский галстук, шара. И стало тихо-тихо. А я сжался от напряжения. Хотелось всё увидеть, ничего не пропустить и всё запомнить. Солнце поднималось. Не верилось, что оно настоящее. Совсем не жаркое и не ослепляющее, на него можно было смотреть во все глаза.

Однако оно быстро набирало скорость. Оторвалось уже от песка, начало бить в глаза и пригревать. А скоро сделалось совсем жарко. Я поснимал с себя всё лишнее. Интересно, сколько я могу вобрать в себя солнца? Дедушка как-то сказал, что в мире ничего не исчезает, а только переходит из одной формы в другую. Раз так, то как же изменяются во мне солнечные лучи? За завтраком я спросил об этом дедушку. Однако ответила мне почему-то бабушка.

— Солнце даёт тебе жизнь, — сказала она совсем серьёзно. — Только для жизни человека мало одной солнечной теплоты и света. Сами люди должны быть маленькими солнцами, должны излучать хотя и невидимую, но хорошую, ощутимую душевную теплоту.

Дедушка серьёзно занялся ловлей рыбы. Он и меня звал, но меня не тянуло: скучно по нескольку часов подряд смотреть на поплавок.

До обеда мы с Орланом бродили по мелкому, утрамбованному ветром и дождём песку, на который не ступала нога человека. А после обеда мне пришла мысль построить на этом песке модель будущего Днепра, которую я видел в лаборатории. Конечно, не такую большую. Там длина Днепра, наверное, шагов пятьсот, а у меня будет шагов пять, не больше.

Дедушка лёг отдыхать, как только поел, а я, не теряя времени, взялся за дело. Сначала вырыл русло Днепра. От Киева до Днепродзержинска оно тянется почти по прямой, а дальше круто поворачивает в Чёрное море. Потом так же, как у дяди Серёжи, перегородил Днепр в шести местах плотинами, а за плотинами устроил водохранилища. Я так увлёкся, что не заметил, как пролетело время дедушкиного отдыха.

Он подошёл ко мне и сразу понял, чем я занимаюсь.

— Ты бы взял сапёрную лопатку, а то обдерёшь ногти.

— Песок мягкий. — Я начал скорее доделывать последнее, шестое водохранилище.

— На Днепре будет построено всего четырнадцать гидроузлов. — Дедушка взял прутик и начертил верховье Днепра. — Придётся тебе построить ещё восемь плотин.

Дедушка пошёл на вечерний клёв, а я вооружился лопатой и работал, пока бабушка не позвала ужинать. Но так и не закончил строительство всех плотин.

Утром, на заре, дедушка меня растолкал и попросил помочь ему половить, а то у него что-то ничего не получалось. Правда, я мечтал, что с утра займусь моделью, но что поделаешь… Придётся стоять с удочкой.

Ловля опять оказалась никудышной. Рыба никак не хотела клевать. Поймали коту на обед. Дедушка был в плохом настроении. Бабушка Наташа, чтобы разнообразить стол, послала меня на колхозную ферму за молоком.

Я взял бидон, и мы с Орланом отправились прямиком по не скошенной траве. Орлан понимал толк в просторе и носился как угорелый. Пролетал мимо меня стрелой, и я каждый раз не успевал схватить его за хвост. Потом вдруг остановился и начал лаять, звать меня. Я подбежал и вижу — Серка.

— Ты зачем увязался? — крикнул я на него.

А он, злодей, растянулся и лежит, и так смотрит, будто хочет сказать: «Никуда я от вас не уйду!» Тогда мы с Орланом решили от него убежать. Но он вскочил и пустился за нами, как заяц, — метровыми прыжками.

— Ну и пускай! — сказал я Орлану.

Мы быстро, очень быстро бежали, но кот от нас не отставал. Обогнули маленькое озерцо, прорвались через камышовые заросли и очутились на огромном скошенном лугу. Кот где-то задержался, а мне пришла идея от него спрятаться. И мы с Орланом раз — за стог сена. Лежим не дышим. И вдруг пожалуйста: перед нами неслышно появляется Серка с мышкой во рту. Честное слово, он глазами смеялся над нами: дескать, тоже мне спрятались!

Мышку он зарыл в сено, а сам прилёг возле нас. Мы все трое передохнули и пошли дальше, теперь уже не спеша.

Вот уже и ферма видна. Но пёс почему-то забеспокоился. Уши у него поднялись, заострились, шерсть на загривке поднялась. Принюхиваясь, он побежал вперёд, как будто напал на чей-то след. Кот то и дело поднимался на задние лапы и тревожно озирался.

И вот откуда-то из-за сарая вылетели две чёрные дворняжки. Они, конечно, почуяли кота и шли на него. Орлан припустил им наперерез. На всём скаку подмял под себя первую, со всего маха сшиб с ног вторую. И началась собачья драка — не на жизнь, а на смерть!

Я стою и не знаю, что делать. Из домика на ферме выбежал колхозник. Схватил хворостину — и на собак. Он стегал по ним, не разбираясь, где свои, где чужая. Да тут и разобраться было невозможно. Это был какой-то комок лап, хвостов, оскаленных, окровавленных пастей.

— Хватай своего за хвост! — крикнул мне мужчина.

Не так-то просто схватить Орлана за хвост. Только нацелюсь, а хвоста уже нет, он мелькает в другой стороне. Каким чудом нам удалось разнять разъярённых собак, просто не знаю. Колхозник тащил к ферме визжавших от злости дворняжек. Я крепко держал за ошейник извивавшегося в бешенстве и рычавшего Орлана. У него были прокушены ухо и губа.

— Ничего, раны твои мы залечим, — сказал я своей собаке, когда все успокоились. — Ты настоящий товарищ! Ты, не раздумывая, бросился в неравную битву ради спасения своего друга. Только вот куда девался этот твой друг?

Серка как будто услышал.

«Мя-у-у», — откликнулся он из травы, подошёл, всё ещё озираясь, к Орлану, и они понюхались. Наверное, Серка шёпотом сказал ему спасибо или ещё что-нибудь такое в признательность за своё спасение.

Я отвёл животных к стану и снова пошёл за молоком.

11

Ферма оказалась какая-то непонятная.

— Дяденька, — обратился я к колхознику, который разнимал собак, а теперь ходил с гаечным ключом.

— Меня зовут дядя Павло.

— Дядя Павло, а что это у вас за вагон такой, с кабинами, круглый, на рельсах?

— Карусель.

— Интересно-о-о, — протянул я, ничего не поняв.

— Пригонят стадо, посмотришь…

На горизонте показалось облачко пыли. Постепенно оно ширилось, становилось прозрачным, и в нём обозначились силуэты коров.

«Му-му…»

— Марфуня уже подаёт голое! — кивнул дядя Павло в сторону вожака, большой рыжей коровы с растопыренными рогами.

— А почему коровы идут от реки? — спросил я и шутливо добавил: — Разве они паслись на воде?

— Они заходили на водопой.

В моей голове мелькнуло: «А вдруг коровы набрели на мою модель?» Но я себя успокоил: ведь коса-то большая, а модель маленькая.

Коровы торопились. Они бежали к карусели, занимали каждая свою кабину и начинали есть приготовленное для них угощение. Только одна, молоденькая, дядя Павло звал её первотёлок, растерялась. Начала соваться во все подряд кабины и получала от стоявших там коров пинки по носу. Дядя Павло помог ей найти своё место и начал доить. Надел на соски нескольких коров доильные стаканы, и молоко по шлангам потекло в бидоны. Потом нажал на кнопку, и карусель ожила. К доильным машинам подъехали следующие коровы. Здорово! Я стоял как зачарованный, пока дядя Павло не подоил всех коров…

Бабушка уже потеряла всякое терпение и шла теперь ко мне навстречу. Я отдал ей бидон с молоком, а сам решил всё-таки сбегать на косу.

«Эхе-хе! — вздыхал я. — Бабушка Настя правильно говорила, что бывают предчувствия. Модель-то мою коровы всё-таки растоптали. Всё стадо по ней прошло!»

Обедать мне расхотелось, и вообще весь свет мне стал не мил.

— Знаешь, Виталий, Киев был сильно разрушен во время войны. Вместо нашей центральной улицы были горы ломаного кирпича. А теперь? Теперь о нашем Крещатике говорят во всём мире. Люди построили его заново! — сказала бабушка Наташа.

— Как приедем на Гайдамацкий остров, сразу начинай строить модель. А я буду твоим консультантом.

— Вместо дяди Серёжи и дяди Кости ты будешь консультировать меня?

Дедушка хмуро пробурчал:

— Да-да.

Наконец начался клёв. Мы, мужчины, каждый день вставали на заре. Я, если считать по штукам, ловил не меньше, чем дедушка. Только он ловил на донки более крупную рыбу — подлещиков, густеру, окуней, а я ершей, пескарей, краснопёрок таскал на поплавочные удочки.

Уха у нас получалась что надо. Пока рыба варилась, аромат от неё распространялся по всему берегу, и мы все, кроме Серки, сидели и глотали слюнки.

Ох этот Серка! Он совсем отбился от рук. Каждый вечер, как только стемнеет, он уходил куда-то. Бродил целую ночь. И только утром, перед восходом солнца, когда мы уже рыбачили, он появлялся. Сядет на самом обрыве и сидит смотрит на нас. Живот у него теперь всегда был как барабан. И сам он раздобрел, шерсть стала пушистой. Теперь он совсем не набрасывался, как это было раньше, на мелкую рыбёшку, которую мы ему бросали. Дедушка сказал, что кот списался с корабельного довольствия и перешёл, так сказать, на собственное иждивение. Мы никак не могли понять: на кого же он ночами охотится? Но как-то он принёс бабушке Наташе в палатку в постель мышонка. Она страшно боится мышей и так закричала, что мы бросили удочки и побежали к ней.

— Молодец, делает полезное дело! — сказал дедушка после того, как бабушка Наташа ему всё объяснила. — Он ловит грызунов. А грызуны, как известно, приносят большой вред сельскому хозяйству. А потом он, вероятно, думает, что из шкурок мышей ты сошьёшь себе отличную шубку. Ну, а в палатку ты его не пускай.

— Да разве коту можно приказать? Это тебе не собака.

— Для тех, кто не понимает слов, есть другой метод воспитания — хорошая плётка.

Бабушка Наташа вырезала длинный прут и положила его около себя в палатке.

Хотя Серку лозой так и не удалось ни разу ударить, он всегда увёртывался, и бабушка Наташа хлестала только по пуховому одеялу, однако он всё равно обиделся на такое обращение и стал обходить не только палатку, но и всех нас.

Теперь, когда он, усталый, возвращался с охоты и ему, конечно, до смерти хотелось отоспаться, он забирался в каюту корабля и дрыхнул там до самого вечера.

И вот как-то, когда Серка после трудовой ночи сладко спал, дедушка закрыл дверь каюты, чтобы в неё на ночь не забирались комары. Вечером слышим, скребётся и мяукает. Мне было не до него, у меня клевало. Дедушка говорит, что я сделался вдруг страстным рыболовом: когда держу удочку в руках, всё на свете забываю, вижу только поплавок. И действительно я стал таким! Я дрожу весь, когда рыба трогает и от поплавка расходятся по воде круги.

— Виталий, иди выпусти кота, ему уже пора на охоту.

— Сейчас, — ответил я лениво и начал укреплять удилище на воткнутой в песок рогатке.

«Мя-у-у», — раздалось на всю реку, и наш кот выпрыгнул, а может быть, даже сорвался с иллюминатора и ушёл с головой в воду.

— Дедушка! — крикнул я и бросился спасать утопающего.

Но Серка вынырнул и, как собачонка, поплыл к берегу. Мы смотрели и не верили своим глазам.

— А говорят, что коты боятся воды, — сказал дедушка, удивлённый.

— Но где же он научился плавать?

— Вероятно, его далёкие предки были отличными пловцами, и он это качество унаследовал от них.

После этого кот перестал ходить и на корабль. Наверное, особенного удовольствия он не получил от крещения в Гнилушке.

Бедный Серка! Теперь он укладывался спать в норе под корнями ветлы, подмытыми весенним разливом.

12

Скоро наша привольная жизнь на берегу Гнилушки кончилась. Рыба стала плохо ловиться. Кое-как удавалось за день наловить на одну уху. На завтраки и на ужины бабушка Наташа варила теперь только картошку, а не жарила рыбу, как раньше. На таком меню мы просидели целых два дня, и у меня уже подтянуло живот.

На третий день дедушка вытащил огромного-преогромного, килограмма на два, карпа. Вы не можете себе представить, какое это счастье для людей с пустыми желудками! Мы все трое, и даже Орлан, радовались как маленькие. Больше всех был доволен дедушка — он весь сиял. Но случилось несчастье…

Всё это время я прекрасно справлялся с обязанностями юнги. Каждый вечер перед сном честно вычерпывал из корабля сто черпаков воды. Надо было считать, чтобы знать, не увеличивается ли течь. Ежедневно мыл корабль: на него ветер задувал песок. Научился заводить ремешком мотор. Силы в этом деле надо очень немного. Надо только, чтобы правильно была приготовлена смесь масла с бензином. На канистру бензина один литр масла. Ещё, чтобы не был засорён бензопровод и чтобы свеча давала хорошую искру. Всему этому я уже научился. И даже немножко разобрался с управлением кораблём.

Но бабушке Наташе показалось всего этого мало! О, эти бабушки! Она решила научить меня чистить рыбу и варить уху. Говорила, что это необходимо знать каждому уважающему себя юнге. У меня не было никаких оснований не верить бабушке Наташе и не уважать себя. И я научился чистить рыбу и варить настоящую уху.

И вот сегодня, когда завтрак наш был такой, что после него хотелось пожевать чёрного хлеба с солью, а в большом садке разгуливал пузатый карп с чёрной, отливающей серебром спиной, я начал надоедать бабушке Наташе, чтобы она немножко раньше разрешила варить уху.

Бабушка Наташа любила загорать. Уходила в заросли ивняка и валялась там целыми часами. Она утверждала, что

Вики – Книга Чудес Света

На западе от Цейлона в шестидесяти милях – большая область Маабар; называется она Великой Индией; это лучшая часть Индии на твердой земле. В этой области пять царей; все они кровные братья; о каждом скажем особливо.

Страна эта самая славная и самая богатая в свете, и по правде сказать, так вот почему: в конце области царствует один из братьев, Сендер-банди Давар. В царстве его водится прекрасный и крупный Жемчуг; отыскивают и собирают его так: в том море, между островом и твердою землей, есть пролив, и повсюду он не глубже десяти или двенадцати шагов, а в ином месте и не более двух. Тут-то и ловится жемчуг, и вот как это делается: начиная с апреля и до половины мая плавают они туда на больших и малых судах, сначала пристанут к Бетталару, а потом идут в море, за шестьдесят миль, там становятся на якорях, пересаживаются в маленькие лодки; тут начинается лов. Много здесь купцов; составляют они общества, нанимают людей и платят им жалованье с апреля до половины мая, во все время лова. А налог купцы платят вот какой: прежде всего царю дают десятую долю; платят они еще и тем, кто заколдовывает рыбу, чтобы не вредила она людям, ныряющим в воду за жемчугом. Им они дают двадцатую долю. Абривамаины заколдовывают рыбу на день, а ночью заговор не действует и рыба делает что хочет; абрива-маины заколдовывают всех зверей, всех птиц и всех животных. Нанятые купцами люди садятся в маленькие лодки и оттуда ныряют под воду; иной уйдет вглубь на четыре шага, а то на пять, и так до двенадцати, и, сколько вытерпят, столько времени и остаются там; на дне морском они подбирают раковины, что называются морскими устрицами. В этих устрицах находится жемчуг всех родов, крупный и мелкий; жемчужины – в мясе этих раковин. Вот так они ловят жемчуг; и не пересказать, какое его тут множество. Здешний жемчуг расходится по всему свету. Собирает с него здешний царь большой налог и великое богатство. А с половины мая, скажу вам по правде, больших раковин с жемчугом уже более нет; подальше, в трехстах милях, они есть, и ловят их там с сентября до половины октября.

Во всей стране Маабар никто не умеет кроить и шить; круглый год люди ходят тут нагишом. Погода тут завсегда славная, и не холодно, и не жарко, поэтому-то и ходят они голыми; одни срамные части закрывают лоскутом полотна. Как другие, так и царь ходит, но есть на нем вот еще что; ходит он голым, только свои срамные части хорошим полотном прикрывает, да на шее у него ожерелье из драгоценных камней; тут и рубины, и сапфиры, и изумруды, и другие дорогие камни. Стоит это ожерелье дорого. У царя на шее еще шнурок из тонкого шелку шаг в длину и на том шнуре сто четыре крупных и красивых жемчужины да рубины дорогой цены. А сто четыре камня на том шнуре вот почему: по их закону и обычаю каждый день, утром и вечером, следует сказать сто четыре молитвы в честь идолов; так делали другие цари, его деды, так и ему завещали исполнять; потому-то царь носит сто четыре камня на шее. На руках у царя по три золотых запястья с дорогими камнями и с крупным жемчугом высокой ценности; а на ногах у царя по три таких же золотых кольца с дорогими каменьями и жемчужинами. Просто удивительно, сколько славных жемчужин и дорогих каменьев на этом царе! Да как вам сказать? Камни да жемчужины, что на царе, сказать по правде, стоят побольше иного хорошего города. Чего все это стоит, ни счесть, ни пересказать никто не может. Неудивительно, что на нем всего этого столько: все эти дорогие камни и жемчуги в его же царстве находятся. Скажу вам еще, никто не смеет вывезти из этого царства ни одного большого и дорогого камня и ни одной жемчужины весом свыше пол saie. Каждый год царь объявляет по своему царству, чтобы все, у кого хорошие жемчужины и дорогие камни, приносили их ко двору, двойная цена будет за них платиться. В этом царстве такой обычай: за хорошие камни платится вдвое; и купцы и все, у кого хорошие и красивые камни, охотно несут их ко двору: там за них хорошо платят; оттого-то у царя такое богатство и так много дорогих камней.

Расскажу вам теперь о других диковинках; у царя пятьсот законных жен. Увидит он красивую женщину или девушку, и, коль она ему понравится, берет он ее себе. Случилось здесь вот что: увидел царь у брата красавицу жену, взял ее себе и не отпускал. А брат был человек умный, стерпел и шума не поднимал. У царя есть и другая диковина: много у него верных слуг, да таких, что верны ему, по их словам, и в здешнем мире, и за гробом. Служат они царю при дворе, ездят с ним, всегда около него; куда бы ни пошел царь, они за ним; в царстве у них большая власть. Помрет царь, и, когда тело его сжигается на большом костре, все князья, что были его верными друзьями, бросаются в огонь, там и сжигаются, чтобы не расставаться с ним на том свете. Вот еще какой тут обычай: когда после царя останется большое богатство, сын ни за что в свете не тронет его, а говорит: «Досталось мне отцовское царство и весь народ, могу, так же как и он, нажить богатство». Так-то здешние цари не тратят своих богатств, один другому передают их; каждый копит; потому-то здесь такое великое богатство.

Кони здесь не водятся и весь годовой доход или большая его часть расходуется на покупку лошадей, и вот как это делается: купцы из Курмоза, Киша, Дуфара, Соера 363, Адена и из всех тех областей, где много коней, ратных и всяких других, закупают там хороших лошадей, ставят их на суда и привозят их этому царю и его четырем братьям-царям; продают они их по пятьсот золотых saie каждого, что составляет более ста серебряных марок. Ежегодно царь покупает тысячи две коней и побольше; столько же покупают братья; а к концу года и ста коней у них не остается, остальные околевают, коновалов у них нет, ходить за лошадьми не умеют, от дурного ухода и падеж на коней; а купцы, что привозят коней на продажу, коновалов сюда не пускают и с собой их не привозят; желательно им, чтобы кони не водились у царей.

В этом царстве вот еще какой обычай: если кто учинит какое злодейство, за что смерть полагается, и царь прикажет его казнить, объявляет тогда приговоренный к смерти, что желает сам себя убить в честь идолов и из любви к ним. Царь соглашается, и вот тогда родные и друзья преступника сажают его на колесницу, дают ему двенадцать ножей, возят по всему городу и возглашают: «Сей храбрец пожелал сам себя убить из любви к таким-то идолам». Вот так-то, как я рассказал, носят они его по всему городу, а как придут к тому месту, где расправа чинится, приговоренный к смерти берет нож и громко кричит: «Из любви к таким-то идолам убиваю себя». После того берет нож и перерезает одну руку, а потом другим ножом – другую руку, третий нож всаживает в живот. Что же вам еще сказать? Режет он себя ножами до тех пор, пока не помрет, а как помрет, родные в великой радости сжигают его тело.

Расскажу вам и о другом обычае в том же царстве: когда кто умрет и тело его сжигают, жена бросается в огонь и вместе с мужем сжигается; таких жен много похваляют. Сказать по правде, много жен делают то, что я вам сейчас рассказал. Здешний народ молится идолам, а многие быку; бык, говорят они, самая славная тварь. Мясо его ни за что в свете не станут есть, и никто никаким образом не убьет его.

Есть тут особенные люди, зовутся они гуи; едят они говядину, но быка убивать не смеют; коль бык сам собою пал или другой кто его зарезал, тогда они его мясо едят. Свои дома они мажут бычачьим жиром.

Есть у них вот еще какой обычай: и царь, и его князья, да и все люди сидят на земле; а спросишь их, почему они не сядут попочетнее, отвечают они, что на земле сидеть всего почетнее: из земли мы вышли, туда вернемся; слишком много почтить землю никто не может, и никто не смеет ее презирать.

Гои, скажу вам, что едят мясо павших быков, суть те самые люди, чьи предки убили апостола св. Фому. Все эти гои, скажу вам еще, в то место, где покоится тело св. Фомы, входить не могут, и десяти и двадцати человекам не удержать одного гоя в том месте, где покоится тело св. Фомы; по силе святого тела не приемлет их то место.

Кроме рису, другого хлеба в этом царстве нет.

Еще об одной диковине нужно рассказать: знайте, тут от сильного жеребца да сильной кобылы – жеребенок с кривыми ногами, ни на что не годен, а ездить на нем нельзя.

Здешние люди на войну ходят с копьями и пиками, совсем голые; ни удали, ни храбрости у них нет; слабы они и трусы. Ни зверей, ни скота они не бьют, а захочется им баранины поесть, или другого мяса, или птицы, так убивать заставляют сарацин или других людей не их веры и обычая. Есть у них и такой еще обычай: каждый день дважды, утром и вечером, все мужчины и женщины моются и, не омывшись, не станут ни есть, ни пить; а кто дважды в день не моется, тех они почитают за еретиков. В этом царстве убийц, воров и вообще всех преступников судят строго. Вина не пьют многие, а кто пьет или по морю плавает, порукою быть не может; кто в море ушел, говорят они, тот отчаянный. А сластолюбие за грех не почитают.

И такая тут жара, просто диво! Поэтому-то народ и ходит нагишом. Дожди бывают только в июне, июле и августе, они освежают воздух; не будь их, стояла бы тут такая жара, какой никому не вынести; от дождей и нет тут такой жары.

Есть у них много сведущих в физиономике: по виду узнают человека и женщину, их хорошие и дурные свойства; что значит повстречать зверя или птицу, толкуют хорошо. В приметы никто в свете больше их не верит; знают они и хорошие, и дурные. Пошел ли кто в дорогу и заслышал скворца, коль это ему показалось за хорошую примету, он идет далее, а если нет, так он присядет, не то и совсем вернется.

В этом царстве, скажу вам еще, как только родится ребенок, мальчик или девочка, тотчас отец или мать приказывают записать его рождение – день, месяц, в какую луну и в какой час, и все это оттого, что крепко верят в астрономию да в тех звездочетов, кто знает колдовство, магию, геомантию. Есть тут и в астрономии сведущие 369.

В этом царстве и во всей Индии звери и птицы на наших не похожи. Только перепел такой же, как у нас, а все другое на наше не похоже. Скажу вам по истинной правде, есть у них летучие мыши; птицы эти летают по ночам, и без перьев и крыльев; они с ястреба; а ястреба здесь черны как вороны и гораздо больше наших; летают быстро и для охоты хороши.

Вот еще о чем нужно рассказать: лошадей своих, знайте, они кормят жареным мясом с рисом и с другими приправами.

В монастырях у них много идолов, мужского и женского пола; много девок отдаются идолам, и делается это так: родители отдают девку тому идолу, кому они всегда больше молятся; а как отдадут девку, всякий раз, как монахам идольского монастыря понадобятся подаренные идолам девки, они приходят в монастырь потешать идолов, сойдутся туда и начинают петь, плясать и пировать. Таких девок много; сходятся они много раз в неделю и в месяц. Те же девки носят еду идолам, кому они отданы. Еду они носят и идола угощают вот так: наготовят мяса, всякой другой вкусной еды и понесут своему идолу в монастырь, расставят еду на столе перед ним и дадут ей постоять некоторое время, а сами меж тем поют, пляшут и, если можно, тешатся; а как пройдет столько времени, сколько нужно большому господину, чтобы поесть, тогда девки говорят, что дух идола съел сущность еды, возьмут яства и начинают вместе весело пировать, а после того каждая идет к себе домой. Так девка живет, пока какой-нибудь князь не возьмет ее замуж; а девок этих, что все так делают, как я вам рассказал, в этом царстве много.

О делах, нравах и обычаях этого царства порассказали довольно; теперь пойдем отсюда и опишем другое царство, Мутифили.

Марлон Брандо в фильме «Последнее танго в Париже: история на обложке TIME 1973»

Танго — пантомимный половой акт для камеры .—Филиппо Томазо Маринетти, 1914

Мужчина средних лет, львиный, разоренный. Девушка юная, лисья, беззаботная. Совершенно незнакомые друг другу, они осматривают сдаваемую в аренду парижскую квартиру без мебели. Внезапно мужчина подхватывает девушку на руки, несет ее в сторону комнаты, затем обнимает и жадно целует.Он срывает с нее трусики и занимается с ней сексом, одетая и стоя. Камера устойчиво держится на них, когда он прижимает ее к стене, и она прижимается к нему, цепляясь за его тело коленями. Наконец, задыхаясь и охая, они падают на пол, раскатываются и лежат неподвижно.

Все кинозрители, которых не шокирует, не возбуждает, не вызывает отвращения, не очарована, не восхищена и не возмущена эта ранняя сцена в новом фильме Бернардо Бертолуччи « Последнее танго в Париже », должны проявить терпение.Это еще не все. Гораздо более. Бертолуччи, чья политическая мелодрама «Конформист » стала одним из самых высоко оцененных зарубежных фильмов 1971 года, использовал свой роскошный визуальный стиль, чтобы рассказать суровую историю о сексе как о главном и главном. По дерзости и жестокости интимные сцены беспрецедентны в художественных фильмах. Фронтальная нагота, слова из четырех букв, мастурбация, даже содомия — Бертолуччи бескомпромиссно останавливается на всем этом с вуайеристским взглядом, свирепостью моралиста, утонченностью художника.

Фильм, премьера которого состоится в Нью-Йорке 1 февраля, уже стал сенсацией и скандалом в Европе. Его называют «порнографическим Elvira Madigan », а также произведением «постоянной красоты»; кусочек «талантливого разврата, от которого часто хочется блевать», а также «подлинный морально-психологический апокалипсис». Споры о его значении и достоинствах бушуют среди критиков, интеллектуалов, теологов и авторов редакционных статей.

В Париже люди стоят в очереди до двух часов в семи театрах, где Tango идет уже месяц.В Италии фильм столкнулся с первоначальной проблемой с советом цензоров, в конечном итоге был выпущен почти на неделю в прошлом месяце, а затем был конфискован в ожидании урегулирования иска граждан, жалующихся на «непристойность некоторых эпизодов, особенно сцен плотских сцен». насилие, длящееся несколько минут и выходящее за рамки художественной необходимости».

Аморальное очарование. Американский дистрибьютор United Artists разрешил только один точно рассчитанный по времени публичный показ в Штатах — в последний вечер Нью-Йоркского кинофестиваля в октябре.«Эта дата, — писала критик Полин Кель в The New Yorker , — должна стать вехой в истории кино, сравнимой с 29 мая 1913 года — ночью, когда Le Sacre du Printemps была впервые исполнена — в истории музыки. [ Танго ] изменило лицо искусства. Это фильм, о котором люди будут спорить, пока есть фильмы». United Artists недавно перепечатали весь необыкновенный рейв Келя в виде двухстраничной рекламы в Sunday New York Times — первый залп в том, что быстро превращается в шквал мощной рекламы и рекламы.К прошлой неделе предварительная продажа зарезервированных мест только для пробега в Нью-Йорке составила почти 50 000 долларов.

Взрывное воздействие «Танго » продемонстрирует широкой публике то, что уже известно многим любителям кино: что 31-летний Бертолуччи является самым одаренным итальянским режиссером в своем поколении после Феллини и Антониони и одним из самых одаренных молодых режиссеров в мире. сцена (см. вставку на стр. 54).Он также представит в роли молодой девушки яркую новую исполнительницу: чувственную 20-летнюю Марию Шнайдер с детским лицом из Франции, чье беззаботно-аморальное очарование прекрасно выражает современную жизнь богемы.

Прежде всего, это подтвердит возрождение одного из величайших талантов того времени, того, кто в 1960-е годы казался неустойчивым, а иногда и катастрофически угасающим: Марлона Брандо. Брандо уже рекламируют как претендента на премию «Оскар» за роль в прошлогоднем фильме «: Крестный отец ».Теперь его эмоционально выворачивающая, сверкающая игра главного героя Tango выполняет все обещания, которые он дал в более раннем фильме, о восстановлении своего прежнего господства не только как актер, но и как звезда и легенда.

Он играет Пола, 45-летнего американца, живущего в Париже. В момент, когда фильм начинается, неверная французская жена Пола, которая владела захудалой гостиницей, в которой они жили вместе, только что по необъяснимым причинам покончила жизнь самоубийством. Именно в разгар своей ошеломленной и растерянной реакции на это событие Поль встречает в пустой квартире свободолюбивую молодую мещанку по имени Жанна и внезапно начинает с ней роман.Центральные сцены фильма показывают их встречи в голой квартире в течение трех дней, чередующиеся с проблесками того, как они оба занимаются своей внешней жизнью: он готовится к похоронам жены, она резвится с молодым телережиссером (Жан- Пьер Лео) она выйдет замуж через неделю.

В представлении Брандо Пол — избитый ветеран батальона Романтических Повстанцев, бывший боксер и актер, человек, который так долго получал короткий конец палки, что превратил ее в дубинку.Он презрительно гневается на цивилизацию, которая сбивает его с толку и расстраивает; тем не менее, он остается болезненно уязвимым для него. Его роман с Жанной — последняя отчаянная попытка раздеться до чистой, базовой реальности, которую он может понять, — секса без любви, даже без личности. «Нам здесь не нужны имена, — постановляет он. «Видишь ли, мы забудем все, что знали. Все люди, где бы мы ни жили. Все, что находится за пределами этого места, — чушь собачья».

Смертность Холод. Для Павла «happenis», как он это называет, — это грубое обладание женщиной и ее унижение. Сцены, в которых он делает это с Жанной, взволнованной, заинтригованной и достаточно мазохисткой, чтобы согласиться, можно назвать сердцевиной фильма. В одном он просит ее вставить пальцы ему в задний проход, а затем требует от нее клятвы, что она докажет свою преданность ему, среди прочего, вступив в отношения со свиньей. В другом, кульминации процесса подчинения, он борется с ней в положение лежа на полу и изнасилует ее, заставляя ее читать литанию, отвергающую любовь, семью, церковь и другие ценности.

Сексуальные позы различаются, как и психологические, пока трудно сказать, кто мучитель, а кто жертва. Жанна, какой бы униженной она ни была, просто переживает приключение; Пол согревается от холода смертности. «Ты совсем одна, — говорит он ей, — и ты не сможешь столкнуться с этим чувством одиночества, пока не посмотришь смерти прямо в лицо». Когда они начинают робко говорить о будущем, она жестоко подчеркивает их разницу в возрасте, говоря, что через десять лет он будет в инвалидном кресле.

Долгий мучительный монолог над телом жены позволяет Полу смириться со своим горем и попытаться возобновить жизнь вне места свиданий, но к тому времени Жанна хладнокровно возвращается к своему телережиссёру. Внезапно жалкий, Пол тащится за ней по улицам, следуя за ней в танцевальный зал, где идет конкурс танго. В промежутках между пьянками и клоунадой он делает вяло-веселое предложение: «Какого черта, я не приз. Я подобрал гвоздь на Кубе в 1948 году, и у меня развилась простата, как у картофелины из Айдахо, но я по-прежнему хорошо играю палкой.У меня нет друзей. Полагаю, если бы я не встретил тебя, я бы, наверное, согласился на жесткий стул и геморрой. Слишком поздно. Привязанность Пола к Жанне — последняя в его жизни плохая эмоциональная инвестиция. В мелодраматическом финале его потребность в ней буквально фатальна.

Могут ли такие темы оправдать и искупить сексуальные сцены, которые оскорбят многих зрителей? Или этот фильм в основном является порнографией с налетом философской тоски — и порнографией особенно вульгарного типа, поскольку в нем один из самых известных в мире актеров резвится на экране? На прошлой неделе ведущая итальянская газета Corriere della Sera из Милана посвятила свою воскресную статью диалогу на тему Tango между писателем Альберто Моравией и теологом-иезуитом Доменико Грассо из Папского Григорианского университета. Оба мужчины дали фильму высокие эстетические оценки и оба поддержали, с некоторыми оговорками, обоснованность сексуальных сцен.

— Два главных героя, — сказал Моравия, — не столько получают удовольствие от секса, сколько выражают себя и общаются посредством него. Он утверждал, что фильм слишком схематичен в противопоставлении фрейдистских концепций Эроса, принципа жизни, и Танатоса, принципа смерти; и что было слишком однобоко предполагать, что «Эрос к настоящему времени является единственным положительным фактом этой цивилизации.Отец Грассо согласился с тем, что первенство Эроса в фильме придает «человеку уродливую фигуру». Он нашел некоторые сцены «порнографическими и отталкивающими», но утверждал, что порнография не является самоцелью; скорее, это показывает огрубление, через которое Павел достигает «подлинной ценности, то есть любви». Он пришел к выводу: «Достойная внимания работа, особенно если люди, которые ее видят, зрелые, способные уловить идею, лежащую в основе».

Люди, которые видят Tango в США. С. по крайней мере будет зрелым в годах. Фильм будет иметь рейтинг X, который запрещает допуск к просмотру зрителям младше 18 лет. Говорит Юджин Пикер, исполнительный директор Trans-Lux Corp., которой принадлежит театр на Манхэттене, где откроется Tango : «Есть такая вещь, как порнография. , а есть такая вещь, как красивая, хорошо сделанная постановка талантливого режиссера, и когда вы посмотрите этот фильм, вы поймете разницу».

Вы также поймете сходство.Нельзя избежать того факта, что Tango имеет некоторое сходство с теми фильмами, которые показывают на улице и за углом в более либеральных городах Западной Европы и США: Bad Barbara s, Highway Hustler. с, Глубокая глотка с. Смелость « Tango » была бы невозможна ни с точки зрения закона, ни с точки зрения признания публики, если бы не примеры откровенных порнофильмов.

Танго и его несколько более мягкие предшественники представляют собой сборник примеров культурного осмоса — процесса, посредством которого серьезные режиссеры извлекают лучшие материалы порнографов и находят им достойное применение. I Am Curious (Желтый) (1969), кажется, начал текущую фазу откровенности. За ним последовали все более смелые фильмы: от «Полуночный ковбой » (1969) с его гомосексуальными и гетеросексуальными связями до «Заводной апельсин » (1971) с его изнасилованиями и сексом втроем. Выходя за рамки всего этого, « Танго » провозглашает освобождение серьезных фильмов от ограничений секса так же недвусмысленно, как « Бонни и Клайд » 1967 года провозглашает освобождение от ограничений насилия.

При съемках фильма Бертолуччи с самого начала стремился быть предельно откровенным. «Я решил, что намеки и намеки вместо того, чтобы сказать это прямо, создадут нездоровый климат для зрителя», — объясняет он. Для большего реализма он настоял на использовании настоящей квартиры, а не декораций для сцен между Полом и Жанной, хотя затем выбрал очень нереалистичные цвета и освещение, чтобы усилить атмосферу. Он требовал, чтобы декор был в красных, оранжевых и телесных тонах — «все утробно», по словам художника-постановщика Tango Марии Паолы Майно. Свет, который косо падал в комнаты, всегда был оранжевым лучом низкого зимнего солнца, контрастирующим с прохладным фиолетовым и серым цветом улиц снаружи.

Две главные роли были задуманы для французских звезд Жана-Луи Трентиньяна и Доминика Санды, но оба оказались недоступными. Бертолуччи проинтервьюировал около 100 актрис на роль Жанны, в конце концов выбрал Шнайдер, потому что она казалась «Лолитой, но более извращенной», и потому, что, когда Бертолуччи попросил ее снять всю одежду во время кинопробы, «она стала намного более естественной». .Незаконнорожденная дочь французского актера Даниэля Гелена, Шнайдер с 15 лет была ребенком бурлящей парижской сцены Монпарнас. Ее предыдущий профессиональный опыт был небрежно втиснут между рисованием, модельным бизнесом, гастролями на дискотеках и жизнью в коммунах.

Когда Брандо, поклонник Конформист , проявил интерес к роли Поля, он и Бертолуччи договорились о встрече в Париже. «Первые 15 минут он не сказал ни слова; он только смотрел на меня», — вспоминает Бертолуччи. «Потом он попросил меня рассказать о нем. Мне было очень стыдно, но я справился с этим, заговорив о персонаже, которого я задумал для фильма. Он внимательно выслушал, а затем сразу сказал «да», даже не попросив прочитать сценарий».

Спустя две недели Бертолуччи знакомился с Брандо в Голливуде. Его вердикт: «Ангел как мужчина и чудовище как актер. Он весь инстинктивен, но в то же время он сложный человек: с одной стороны, он должен быть любим всеми; с другой стороны, он машина, непрерывно производящая очарование; в третьем он обладает мудростью индийского мудреца.Он похож на одну из тех фигурок художника Фрэнсиса Бэкона, которые показывают на лице все, что происходит у них в кишках, — у него такая же опустошенная пластика». (Две картины Бэкона появляются в титрах Tango , и несколько сцен в фильме были визуально вдохновлены его работами.)

Like Daddy. На месте происшествия Брандо мало походил на требовательного эгоиста из голливудских преданий. При первой встрече со Шнайдер он отвел ее в бар и сказал: «Нам предстоит через многое пройти вместе, так что давай не будем разговаривать.Просто смотри мне в глаза изо всех сил». На следующий день прибыли цветы от Марлона, и «с тех пор он был как папа». Неизбежно пошли слухи, что он больше, чем папа, что не все интенсивные сексуальные контакты в фильме были смоделированы. Шнайдер отвечает: «Мы никогда не трахались на сцене. Я никогда не чувствовала к нему никакого сексуального влечения, хотя все мои друзья говорили мне, что я должен. Но ему почти 50, знаете ли, и, — она проводит рукой вниз по туловищу к животу, — он прекрасен только здесь.

Профессионально, с другой стороны, Шнайдер говорит, что она была «наполнена его вибрациями. Это тяжелое, очень медленное движение. Его способность мгновенно оценить сцену, а затем сделать это совершенно естественно. В фильме его персонаж берет эту девушку и учит ее многому, заставляет ее растягиваться, заставляет ее взрываться. Вот что он сделал со мной как с актрисой».

Брандо проявил одну из своих самых сбивающих с толку актерских способностей. Он написал свои реплики на карточках-подсказках и развесил их по съемочной площадке для удобства, оставив Бертолуччи проблему не допустить их попадания в рамку.В какой-то момент готового фильма, во время своего длинного монолога над телом жены, он одухотворенно закатывает глаза вверх. Преодолели эмоции? Позирует для более эффективного ракурса камеры? Нет, просто проверяю его линии.

Обратная роль. Вдохновленный импровизационным стилем съемок Бертолуччи, Брандо взялся за формирование сцен и характеров, прорабатывая большую часть своих собственных английских диалогов и в некоторых случаях заходя в сцены секса даже дальше, чем предполагал Бертолуччи.«Что-то случилось», — сказал однажды костюмер Брандо ассистенту продюсера. «Он относится к этому серьезно». Дело в том, что Бертолуччи попросил Брандо изменить обычный актерский подход к роли. «Вместо того, чтобы ввести персонажа, я попросил его наложить на него себя», — говорит Бертолуччи. «Я не просил его становиться кем-то, кроме самого себя. Это не было похоже на создание фильма. Это было своего рода психоаналитическое приключение».

Характеристика Брандо, несмотря на то, что это великолепное профессиональное исполнение, также является чем-то вроде автопортрета.Соответствия между ролью и жизнью не всегда точны; в случае с извращенными сексуальными пристрастиями Пола и более мрачной яростью зритель может только догадываться, существуют ли такие соответствия вообще. Но, хотя факты могут различаться, тон и отношение часто звучат правдоподобно. «Сорок лет жизни Брандо вошли в фильм, — говорит его друг Кристиан Маркан, французский актер. «Это Брандо говорит о себе, будучи самим собой. Его отношения с матерью, отцом, детьми, любовниками, друзьями — все это проявляется в его исполнении роли Пола.

За воспоминаниями Пола о несчастливом детстве скрывается Брандо, который рос беспокойным, конкурентоспособным ребенком в Либертивилле, штат Иллинойс, сын отдаленного отца и беспомощной матери. В какой-то момент Пол говорит Жанне: «Мой отец был пьяницей, чокнутым барменом. Моя мать тоже была пьяницей. Мои детские воспоминания связаны с ее арестом. Мы жили в маленьком городке, крестьянском поселке. Раньше мне приходилось доить корову каждое утро и каждый вечер, и мне это нравилось.Но я помню, как однажды я был весь наряжен, чтобы взять эту девушку на баскетбольный матч. Мой отец сказал: «Ты должен подоить корову», а я сказал: «Не мог бы ты подоить ее для меня?» Он сказал: «Нет, тащи свою задницу туда». успел переобуться, а у меня вся обувь была в коровьем дерьме. Потом в машине запахло. Я не могу вспомнить очень много хорошего».

В инстинктивности Пола, его чувственной ауре, его физической грации и силе можно узнать Брандо, который оживил Бродвей в качестве молодого актера в Трамвай Желание в 1947 году, а затем отправился в Голливуд, чтобы сделать серию из шести потрясающих картин в пять лет, в том числе Дикий , На набережной и Юлий Цезарь .Это был тот самый Брандо, который в 1950-х поразил одну из ключевых нот поколения своей романтической развязностью вне закона, который повлиял на целую школу более крутых, более интроспективных актеров, таких как Джеймс Дин, Пол Ньюман и Монтгомери Клифт, и чей мотоцикл в синих джинсах Нарастающее презрение к клановым ритуалам Голливуда ознаменовало конец звездной системы, которая процветала до этого.

Высокий эмоциональный накал и сексуальное насилие романа Поля и Жанны согласуются с тем, что появилось за эти годы о бурной личной жизни Брандо, перемежающейся рождением одного ребенка вне брака и такими вспышками, как попытка самоубийства актрисы Риты Морено в его доме в 1961 году.Они также согласуются с его послужным списком о двух браках и двух разводах, за которыми последовали судебные споры по поводу опеки над тремя его законными детьми.

Покаяние. Наконец, гнев и мятежность Пола, его неудовлетворенная гордость, по-видимому, напрямую связаны с карьерой Брандо в 1960-е годы, которые теперь, в ретроспективе, вырисовываются как годы его чистилища. Мир шоу-бизнеса начал каяться за то, что боготворил его, пытаясь уменьшить его размеры.Его критиковали за интеллектуальные претензии, а также за излишнюю примитивность; его обвиняли в том, что он был слишком манерным и баловством как актер, а также в том, что лунатик ходил по ролям только из-за денег; его ругали за то, что он не вернулся на сцену, а также за то, что он не снимал лучшие фильмы.

Фильмы, которые он снимал, иногда были безразличными ( Графиня из Гонконга, Моритури ), а иногда катастрофическими ( Аппалуза, Сказка на ночь ). Все больше и больше люди начинали верить давно ходившим слухам о его поведении на съемочной площадке: что он был угрюмым, несговорчивым бормотанием, возмутителем спокойствия, чьи прихоти заставляли бюджеты и кровяное давление взлетать до небес, блестящей обузой, которая тянула все вниз своим обвисанием. кассовый призыв.На самом деле, в этих историях было все больше и больше правды. В 1962 году « Мятеж на Баунти » почти буквально оправдал свое название, когда Брандо работал против сути постановки с эксцентричной интерпретацией Флетчера Кристиана, неоднократно переигрывал режиссера, приглашал себя к сотрудничеству со сценаристом, настаивал на постлюдии о последующие жизни мятежников и обычно обходятся MGM в дополнительные миллионы и, возможно, в год производственного времени.

Ранее, после того, как Брандо взял на себя руководство картиной, в которой он уже играл главную роль, Одноглазые валеты (тем самым удвоив бюджет и график), он объявил, что «актерское мастерство — это жизнь бомжа.Уход из актерского мастерства — это признак зрелости». После фиаско Bounty нашлись те, кто был готов с ним согласиться. В статье 1966 года Полин Кель посетовала на то, что Брандо, как и Джон Бэрримор до него, превратился в «комика, пародирующего себя».

Брандо все равно думал о другом. Он начал вкладывать энергию и деньги в ряд стандартных либеральных инициатив, от чернокожих на Юге до кампании против смертной казни (в ночь казни Кэрил Чессман он пикетировал Сан-Квентина) до прав на рыбную ловлю индейцев Пуяллап в Северо-Запад.Он стал рьяным и откровенным критиком войны во Вьетнаме. В конце 1960-х годов он все больше времени уделял своим детям как в Калифорнии, так и в Тетиароа, атолле из 13 островов в Южном море, который он купил в 1966 году. В Тетиароа он также организовал экспериментальный экологический проект в где группа ученых выращивает фрукты и овощи в особо контролируемых экологически чистых условиях и выращивает рыбу и ракообразных в подводных садках.

Но несмотря на все кампании и отступления Брандо, его провалы и публичные нападки, актер победил.В его худших фильмах его выступления часто были более мощными, глубокими или свежими, чем того заслуживали автомобили, и даже его неудачи были более интересными, чем успехи других людей. Несмотря на увольнение Полины Кель, коллеги Брандо в целом поддержали его. «Когда Брандо якобы труден, — говорит режиссер-актер Джон Кассаветис, — это происходит потому, что он неудовлетворен, часто оправданно, каким-то аспектом проекта, над которым он работает — режиссером, сценарием или чем-то еще. Но когда все в порядке, когда люди относятся к нему честно, нет никого лучше — спросите любого актера.»

Это урок Крестного отца . Брандо хотел получить желанную роль дона Вито Корлеоне; он боролся за это, он даже прошел кинопробу, чтобы получить ее, чего он не подвергался 20 лет. Когда он это сделал, его присутствие расплавило и подняло все предприятие (ТАЙМ, 13 марта). Его мастерство вспыхнуло с новой силой. Рекордный кассовый успех фильма, по словам голливудского продюсера Рэя Старка, «снова сделал Марлона модным. Люди снова готовы вкладывать деньги в его картины.

Сегодня дом Брандо в японском стиле с шелковыми стенами на вершине холма на Малхолланд Драйв в Беверли-Хиллз снова стал главной туристической достопримечательностью, и экскурсионные автобусы проезжают мимо него ежедневно. Однако дом остается такой же крепостью, какой он был, когда Брандо перешел к нему в 1961 году от предыдущего жильца, Говарда Хьюза. Вопреки или, возможно, из-за возобновившегося прилива популярности, Брандо по-прежнему настаивает на том, что «конфиденциальность — это не то, на что я просто имею право; это абсолютное требование.Он по-прежнему придерживается своего старого кредо, что «конформизм порождает посредственность». И хотя он уже мало ездит на мотоцикле, он остается неугомонным одиночкой, немолодым преступником киноиндустрии. Если бы у него была музыкальная тема, то это были бы « Enigma Variations» Элгара.

То немногое, что известно о его истинной природе, исходит от горстки его друзей и соратников. По их свидетельству, он умен, сердечен, обаятелен, сострадателен, юмористичен и непритязателен, а также недисциплинирован, хамоват, угрюм, высокомерен, жесток и откровенно загнут.Единственное, с чем все могут согласиться, это то, что он шутник. Он любит маскировать свой голос в своих частых телефонных звонках друзьям, принимая такие личности, как соискатель работы, женщина или врач, сообщающий комично гротескный диагноз какой-то третьей стороне. Он также потрясающе искусен в мимикрии, что он делает не только для смеха. «Актеры должны наблюдать, — говорит он. «Они должны знать, сколько слюны у тебя во рту и где вес твоих локтей. Я мог бы сидеть весь день в телефонной будке магазина сигар Optimo и просто смотреть, как люди проходят мимо.

Скучная работа. Однако в другом настроении его мысли уносятся — может быть, к одному из его любимых проектов или к Южным морям. «Нахождение в Тетиароа дает мне представление о соотношении вещей один к одному», — говорит он. «У вас есть кокос на дереве, рыба в воде, и если вы хотите что-то поесть, вам нужно как-то это получить». Брандо, кажется, все еще нуждается, как сказал однажды его друг, «найти что-то в жизни, что-то в себе самом, что навсегда верно, и ему нужно отдать за это свою жизнь.Жаль, что Брандо, похоже, не желает признать, что он уже нашел это нечто: свое искусство. По его словам, сегодня он так же разочарован игрой, как и тогда, когда закончил « Одноглазых валета ». «В кинозвезде нет ничего важного, — говорит он. «Фрейд. Ганди. Маркс. Эти люди важны. Но играть в кино — это скучная, скучная, детская работа».

Актер Эдвард Альберт, живший рядом с Брандо в Тетиароа в 1970 году, говорит: «Я не верю, что кто-то по-настоящему знает Брандо, но у меня такое чувство, что он полагает, что где-то на этом пути он упустил что-то, что он мог бы сделать, что-то, что он мог бы сделать. Был.Как будто кто-то поместил в него ангела, и он осознает это, и это больше, чем он может вместить».

Брандо недавно получил последний взнос из 1 500 000 долларов, которые он заработал за свою работу над Крестный отец. Он намекнул, что если он сможет прибавить к этому доход от Танго, то навсегда бросит сниматься. На самом деле, несколько недель назад он разорвал контракт со своим агентом Робином Френчем, сказав ему: «Я не думаю, что ты мне еще сильно понадобишься.

Тем не менее любому, кто увидит выступление Брандо в «Танго», будет трудно поверить, что это человек, который планирует уйти в отставку, что бы он ни говорил. Это перформанс, демонстрирующий то, что Бертолуччи называет способностью Брандо «разрушать себя и постоянно воссоздавать себя в своего рода дикой диалектике». После своего Дона Вито в «Крестный отец» Брандо мог бы бесконечно продолжать играть в подобных ролях. Вместо этого он совершил новые отступления, пошел на новый риск и, таким образом, ответил на потребность своего таланта, возродив его.В своей готовности публично противостоять страшной двусмысленности секса и смерти, в своей способности находить новые способы обнажить себя во плоти и духе, он, кажется, вопреки самому себе обращает внимание на то, что он не собирается превращаться в существо. учреждение.

Больше обязательных к прочтению историй от TIME


Свяжитесь с нами по телефону по адресу [email protected]ком.

У рыб тоже есть чувства? | Этическая и зеленая жизнь

Когда я был ребенком, у моей тети Нэнси был аквариум с тропическими рыбками — гуппи, моллинезии, скалярии — в передней комнате ее дома в Редкаре. Если кто-нибудь спрашивал, достаточно ли места у рыбы, она отвечала автоматически. «О да, — говорила она. «Видите ли, у них память всего на пять секунд». Рыбки, казалось, подплыли к одному концу аквариума и к тому времени, как они туда добрались, забыли все, что видели.В результате рыба нашла эту маленькую коробочку с водой такой же бесконечной и увлекательной, как Вселенная.

Всем известно, что у рыб невероятно короткая память. К сожалению, как и многие известные «факты», это не соответствует действительности. Несколько лет назад исследователи из Австралийской ветеринарной ассоциации полностью опровергли идею пятисекундной памяти. Сегодня общепринятое мнение состоит в том, что у рыб есть память, по крайней мере, на несколько месяцев.

Теперь кажется, что помимо кур, больших кошек и телят, мы начинаем беспокоиться и о рыбе.На прошлой неделе в кафе мужчина на другом конце стола бурно отреагировал, когда я упомянул о том, что веду детей в местный океанариум. «Они хуже цирка», — сказал он, отмахиваясь от моих расплывчатых возражений по поводу программ разведения и образования. «Они позволили этим местным радио-ди-джеям плавать в большом резервуаре. Там люди женятся». Он посмотрел на меня. «Попробуй поставить себя на место рыб».

Борцы за права животных уже выступают от их имени: в прошлом месяце Общество защиты животных в неволе (Caps) приветствовало инспекцию правительственного зоопарка, в которой были перечислены некоторые опасения по поводу условий в аквариуме Bolton, в том числе о том, был ли аквариум с рыбой-ножом достаточного размера. , и ведется борьба за предотвращение строительства Национального института исследований водных сред обитания в Бедфордшире.Это будет самый большой аквариум в мире. Некоторое время назад организация «Люди за этичное обращение с животными» запустила проект «Эмпатия» — кампанию, направленную на то, чтобы люди больше знали о чувствах рыб. Но так случилось, что мне много раз советовали поставить себя на место рыбы, обычно мой отец, когда я был мальчиком, во время наших многочисленных рыболовных поездок. Для тех, у кого чувствительный характер, я должен сказать, что ни одна рыба не пострадала во время этих экспедиций, даже в том случае на западе Ирландии, когда мой отец, убежденный, что форель, прыгающая вокруг нашей лодки, насмехается над ним, замахнулся на одну из них. из них своей тростью.

По правде говоря, мужчина в кафе только подталкивал меня к и без того наболевшему вопросу: моя совесть укололась на отдыхе в Шотландии в прошлом году, когда мы проезжали мимо ряда рыбных ферм. Я никогда не думал о том, как будет выглядеть рыбная ферма. Подсознательно у меня сложился образ чего-то вроде обычной фермы. В глубине моего сознания возник образ водной версии «Лучников». Правда была в целом менее буколической. Мрачный волнорез, ряды стальных клеток. Это было больше похоже на Cell Block H, чем на Ambridge.

Итак, я отправился в аквариум Blue Reef в Тайнмуте, решив еще раз «поставить себя на место рыбы». По крайней мере, для меня аквариум Blue Reef гораздо веселее, чем рыбная ферма. Это похоже на одну из тех ванных комнат, оформленных на морскую тематику: голубые стены, мотивы моллюсков, узоры морских звезд. Звук прибоя доносится из динамиков, вызывая хаос среди мочевых пузырей разных малышей.

Длиннорогий олень — маленькое круглое существо с пухлыми щеками Синди Лаупер и движениями, которые предполагают, что оно работает от часового механизма.Обычно вид одного из них наполнял бы меня детской радостью, но теперь я изучаю его с вновь обретенным беспокойством. Интересно, достаточно ли в нем места и слышны ли крики маленького светловолосого мальчика, подпрыгивающего перед аквариумом с обычными рыбками-клоунами и визжащего: «Мам, мам! Это Немо, мам!» раздражает его так же, как и меня.

«Я провожу полжизни, говоря людям, что рыбы не глупы», — говорит доктор Калум Браун, специалист по поведению рыб из Университета Маккуори в Сиднее и соавтор книги «Познание и поведение рыб».По словам Брауна, «рыбы умнее, чем кажутся. Во многих областях, таких как память, их когнитивные способности соответствуют или превосходят способности «высших» позвоночных, включая нечеловеческих приматов». Рыбы учатся и передают то, что они узнали, так же, как и любое другое животное.

Исследования Брауна показывают, что старшие рыбы учат молодых рыб о хищниках, например, включая звук двигателей траулеров. «Проблема в том, что большая часть аквакультуры относится к рыбе как к маленькому роботу. Это не так.«Исследование, проведенное по заказу Кэпса, дало длинный список ненормального поведения, которое может указывать на стресс и неврологическую дисфункцию. Они включают ненормальное питание, поиск убежища, сидение на дне, стояние на голове, ходьбу на хвосте. в 90% посещенных для изучения аквариумов.

Я смотрю в глаза морского окуня в аквариуме «Голубой риф», изучая его на предмет интеллекта.Неужели, как предположил Руперт Брук в своей поэме «Небеса», размышляя о «глубокой мудрости, темный или ясный/Каждая тайная рыбная надежда или страх”? Или его разум так же пуст, как и его глаза?

Возможно, разум – неверный критерий.Тот факт, что у живого существа короткая продолжительность концентрации внимания и ограниченный интеллект, не является причиной, чтобы поместить его за стекло и смотреть на него весь день, даже если это работало на Большого Брата. Как насчет условий жизни рыб? Общественные аквариумы, как и зоопарки, регулируются Законом о лицензировании зоопарков 1981 года, который не устанавливает никаких правил относительно размера аквариума (или клетки). Стандарты Департамента окружающей среды, продовольствия и сельского хозяйства для современных зоопарков не касаются конкретно пространства. «Обеспечение их потребностей» — самое близкое, что может быть.Откровенно говоря, здесь достаточно лазеек, через которые может проплыть горбатый губан.

Мы знаем, что рыбы пугаются звука, который ощущается как вибрация их тела, но разве шум аквариума с его визгом, писком и объявлениями о том, что время кормления тюленей начинается через пять минут, перевешивает его преимущества? «Форель хочет обычной еды с ограниченным риском и минимальными затратами энергии», — говаривал мой папа. По этим критериям аквариум — идеальное место для рыбки. И хотя мне хотелось бы думать, что жители Голубого рифа были бы счастливее в океанах, плавая с акулами и дельфинами, в конце концов я склонен согласиться с моим отцом.Хотя, по общему признанию, его послужной список рыболова свидетельствует о том, что он знал о повадках ржавых велосипедных рам и старых шин больше, чем о любом живом существе.

Избранный рассказ «Заводной Феникс» • Mythic Delirium Books

Со страниц Заводной Феникс 5

 

Рэйчел К. Джонс

 

Есть вещи, которые летают, и есть вещи, которые падают. Вы должны помнить об этом различии, потому что это не одно и то же.

Дьяволы — это летающие существа, которые учатся падать. Любители падают вещи, которые учатся летать. Не путайте их.

* * *

Святые точно не летают, хотя может показаться, что они несут наши молитвы в небо. Они просто учатся не падать. Чтобы овладеть этим искусством, нужны долгие годы покаяния, и даже тогда некоторые святые все равно падают, как моя мать.

Я покаялся в своем первом грехе в возрасте восьми лет. Я не помню причины, но помню одинокие, тихие часы в саду, на коленях среди дикого лука, солнечное тепло, которое было моей единственной компанией, и горячая кровь под розовыми стеблями, обвивающими мои запястья.Высоко над ивами моя бабушка вырезала из неба темную фигуру, медленно поднимая босую ногу для следующего шага.

Даже тогда я боялся того дня, когда поднимусь в воздух, чтобы занять ее место. Я боялся этого больше, чем падения. С того времени, как ее ноги оторвались от земли, за годы до моего рождения, никто не сказал ей ни слова, чтобы не заставить ее согрешить и упасть. Я не мог представить жизнь, проведенную только с прыгающими трубными стрижами в компании и семенами в качестве еды.

Я молился, чтобы меня пощадили, но не было святого, чтобы нести молитву вверх, кроме меня, и время моего восхождения приближалось.Если бы я не пошел, кто бы пошел на Небеса просить дождя?

Однажды вечером, когда я очищал розовые стебли от своих жалящих ног, я взглянул на темнеющее небо и увидел ослепительное существо, не птицу и не святого, стремительно падающее в сторону моего сада.

* * *

Представьте, что звезда падает на Землю.

Издалека кажется, что он летит над темной оболочкой атмосферы. Если вы слишком близко — если она падает прямо на вас — она кажется неподвижной, как звезда, чей внутренний огонь становится все ярче и ярче, пока иллюзия не рассеется, и на вас обрушится жар, и свет, и звук, а затем столкновение, плоть на камне, плоть на кости.

Представьте, что это вовсе не звезда.

* * *

Таксономия полета:

Летающие вещи остаются в воздухе по-разному. Есть планеры, плавучие существа и подобные Маб штуки, которые ловят атомы воздуха и летают на них. Некоторые рыбы планируют, прыгая плавниками, похожими на воздушных змеев, а пауки плетут шелковые зонтики и парят, как воздушные шары. Третьи летают под глубокую, гулкую музыку, достаточно громкую, чтобы у вас остановилось сердце. К ним относятся падающие звезды. Некоторые избегают музыки и едут на свете и тепле, подобно соколам, парящим на постоянно меняющихся термических ветрах возле Небес.

Некоторые вещи только кажутся летящими, как солнце и луна, которые на самом деле падают подобно стрелам от места рождения вселенной к чему-то неизвестному. Точно так же капли дождя на достаточном расстоянии превращались бы в мчащихся комет с ледяными хвостами.

* * *

Падение не всегда провал .

* * *

Она не была похожа ни на одного ангела, которого я когда-либо представлял, но я знал ее природу по ее крыльям. У нее их было шесть: два на левой лодыжке, один на правой, по одному спускались вниз от каждой ключицы и один торчал прямо из спины, как острый нож.Ее перья блестели, темные, как ночное небо, черные по сравнению с моим коричневым. Кровь хлестала по конечностям, застывая в черные струпья. Белые зазубренные кости торчали из-под обломков ее кожи. У нее было слишком много ран, чтобы сосчитать, слишком много острых костей для одного тела. Они напомнили мне колючки на ощипанной курице.

Когда я наклонился, чтобы поднять ее, я нашел ее невыносимо легкой. Я чуть не потерял ее из-за порывистого ветра. У нее было все вещество мертвого листа.

* * *

Таксономия падения:

Есть только один способ упасть: на что-то.

Гол. Пункт назначения. Остановочный пункт.

* * *

Представьте себе место, где падение не является законом, облачное царство небесных людей, которые плывут от острова к острову в жизнерадостном воздухе. Они сплошные крылья, их слишком много, чтобы сосчитать. Куда бы они ни бросились, они парят, как дуновения одуванчика на вечном ветру.

Далеко внизу они видят землю, переливающуюся оранжевым, зеленым и синим цветом. Это преследует их легенды. Они называют его Раем и верят, что их духи отправляются туда после смерти (а не их тела, чьи скелеты слишком легки и изогнуты, чтобы подчиняться гравитации).Но туда никто никогда не ходит. Никто не падает на землю, кроме как в результате особого акта, чуда, и никто никогда не попадает туда.

Их детеныши мечтают лететь, как ракеты, к быстро приближающейся земле, расправив крылья, чтобы обнять ее, и их бесстрашные лица горят в предвкушении удара. В других случаях они мечтают о падении в замедленной съемке, гребя к земле отчаянными гребками, как будто все физические силы сговорились, чтобы разлучить их.

На Землю падают только их святые и герои. Это признак святой женщины – пытаться это сделать. Среди них есть аскеты, безумно преданные, устремленные в рай, посвящающие жизнь изучению искусства. Лучшие из них, благочестивые святые-Икары, приблизят Землю так близко, что ее бьющее, очищающее давление ударит по их скальпам, прежде чем полет рванет обратно в небо.

* * *

Я думал, что ангел был странным предзнаменованием во время моего очищения. Я боялся, что кто-нибудь ее обнаружит, поэтому запер ее в своей хижине.Никто не тревожит святую женщину, очищающуюся для восхождения, но раз в неделю мама приносила мне лепешки, розы и небольшие вести из большого мира. Я перехватил ее, когда она хромала на своей кривой трости, и услышал новости, которые она принесла. Засуха усилилась, распространилась на озерную страну, где пшеничные поля увяли от жажды. Облака клубились и трепетали, но не плакали.

Люди молили о дожде с небес. Кто-то должен поднять эти молитвы вверх.Мне.

После того, как мама ушла, я смазала раны ангела пастой из измельченных лепестков роз. «Каково ваше сообщение?» Я спросил, потому что ангелы всегда приносят сообщения. Это то, для чего они существуют. Возможно, мне не нужно совершать восхождение или нести молитвы на безгрешных ногах по темнеющему небу.

Но она не просыпалась двое суток. Утром третьего дня она открыла глаза. — Ананда, — сказала она голосом, похожим на птичье пение. Как она узнала мое имя?

— Я здесь, — сказал я ей.

Она села, сбросив все постельное белье, кроме простыни. Она таращилась на бельевую веревку, натянутую между стропилами. Она уперлась пальцами ног в грязный пол. Большая розовая улитка на подоконнике рассмешила ее, и я не слышал такого звука со времен своего первого покаяния. Крылатые твари зашевелились в моем сердце и затрепетали в горле, и я тоже засмеялся. Тогда ангел подивился на меня .

Она проследила крошечные мышцы, соединяющие мою шею с ключицей, остановившись в углублении, удерживающем мой пульсирующий пульс, прежде чем продолжить вдоль моего плеча.Но когда она дошла до колючих стеблей моего раскаяния, обвивших мою руку, до опухших черных струпьев, ее брови нахмурились. Ее пальцы осторожно разобрали шипы. Я изо всех сил старалась не задохнуться и не вздрогнуть. Вместо этого я закусила губу и сосредоточилась на ангеле — ее дрожащих черных крыльях, простыне, укрывавшей ее тело, и под ней лепестки роз, прилипшие к ее коже в том месте, где я обрабатывал ее раны. Она собрала несколько лепестков и прижала их к моей кровоточащей руке. Тепло ее прикосновения распространилось по моему плечу и вниз к моему животу.Мой разум закружился, как стрижи в шторм. Я думал, что должен отстраниться, но было уже слишком поздно.

– Значит, ты ангел? — спросила я, проглатывая бешено бьющиеся в горле крылья.

— Я думала, может быть, ты, — сказала она. Я плавал на этих округлых слогах и наклонялся к ее дыханию, ее рукам, ее крыльям, ее всему. Центр моего мира сместился, и я упал к нему.

Потом она поцеловала меня.

* * *

Падение — это своего рода притяжение, оно прижимает гравитацию к груди.Вот почему мы влюбляемся, а не летаем.

* * *

Мне понадобилась неделя, чтобы очиститься от греха ее поцелуя, розовых стеблей, обвивающих мои руки и ноги. Святые женщины не должны любить. Грех будет отягощать меня на восхождении, так что я умру до того, как попаду на Небеса.

Подъем занял много времени.

Любовь заставила мою мать упасть так сильно и быстро, что ее тело так и не оправилось от удара. Хуже всего падшая святая, ибо она увлекает за собой молитвы других на Землю.Теперь я должен быть святым вместо нее.

Я запер дверь хижины и уснул под открытым небом, но стрекотание стрижей на крыше не давало мне уснуть.

«Привет?» — сказал голос за дверью. — Ты здоров? Шесть крыльев ударились о дубовые стропила. «Ты там? Это ты здесь? Я после падения со срочным сообщением. Ты откроешь дверь?

* * *

Моей бабушке понадобилось сорок лет, чтобы вознестись. Когда я был маленьким, я наблюдал за ней в ясные дни высоко над линией деревьев, удаляясь на несколько дюймов по мере того, как грех сбрасывался, пока она не становилась достаточно легкой, чтобы сделать следующий шаг.

Стрижи-трубники кормили ее семенами, принесенными с моего семейного огорода. Мак и петрушка, в основном, и шиповник зимой. Мы раскладывали подслащенные лепешки в праздничные дни в качестве особого угощения, и птицы низко налетали и несли их. Семена — единственная пища, которую должна есть святая женщина. Все остальное вес.

Однажды, обрезая розы, я затенил лицо, но больше ее не видел. Я побежал за мамой и братом, но и их глаза не могли найти ее. Никто не знал, как долго ее не было.Она исчезла, как устойчивая звезда, которая тихо закрывает глаза в ночи, незамеченная и неоплаканная.

Через неделю разразилась сорокалетняя засуха.

Она была последней святой, совершившей путешествие на памяти живых. Теперь все их молитвы тяготили меня.

* * *

Осень — это и время года, и действие. Так и весна.

Прыгать — значит действовать против энтропии, но это не настоящий полет; это просто другой вид падения. Любимые бутоны мая принадлежат земле, а не небу.Но вы все равно можете найти их в садах небесных людей, потому что стрижи приносят им семена.

* * *

«Теперь. Твой рай здесь, это не то, что я ожидаю найти, конечно, — сказала она через дверь, голос был таким низким и близким, что я подумал, что она, должно быть, прижимается ко мне щекой к щеке через лес.

«Ну и что ты ожидал?» — спросил я, потому что мне было одиноко и скучно от долгих часов покаяния.

«Боги и сады.Целые города землеходов.

«Ну, у нас есть города. Только не здесь, — сказал я. «Я должен жить один, потому что я святой».

«С нашими святыми женщинами тоже так».

«Я тебя разочарую?» Я попросил.

– Ну, точно нет. Только, чтобы быть уверенным… Ее взмахи крыльев замерли. — Ты не выглядишь таким счастливым, как я ожидал.

* * *

Трубный стриж всю свою жизнь проводит в воздухе, а на Землю приходит только для того, чтобы построить гнездо из подхваченных ветром вещей, соединенных вместе с собственной слюной.Он спит на крыле, дрейфуя в оцепенении, пока отдыхает.

Мечтает, наверное, упасть.

Стриж не знает, что произойдет, если он когда-нибудь укротит свои крылья. Возможно, как и некоторые акулы, она бы умерла, если бы остановилась. Возможно, он превзойдет собственную природу и станет безумной птицей-святой, одержимой желанием обручить Небеса с Землей.

* * *

Мы болтали через дверь всякий раз, когда я не очищался и не каялся. Я чувствовал, что с каждым днем ​​становлюсь легче, возможно, достаточно легким, чтобы выносить молитвы.Моя мать начала свое восхождение в более молодом возрасте, чем я.

«Ты голоден?» Я бы спросил у ангела. — Тебе что-нибудь нужно?

Мы делили лепешки под щелью под дверью по кусочку. Когда они кончились, я выкопала в огороде дикий лук, и мы его съели. Это покаяние было легким. Но тяжелее покаяться в ее .

«Как тебя зовут?» она спросила меня.

«Вы это знаете. Ты сказал это однажды. Ананда, как и моя бабушка.Это был странный вопрос. “Что твое?”

«Сано». Темные когтистые пальцы вились под дверным косяком, как черви. — Ананда, у меня для тебя сообщение.

«Нет. Пожалуйста, не сейчас. Ангел без послания должен был покинуть меня.

Я хотел открыть дверь, но боялся.

* * *

Святые женщины в небе практикуют искусство падения на восходящих ступенях.

Сначала послушница медитирует, пока не сможет командовать каждым крылом.Это делается в полной тишине и изоляции, потому что ее крылья никогда не отдыхают в жизни, и это требует огромного самоконтроля.

Затем она подвешивает себя над пустотой и успокаивает свои крылья, одно за другим за другим, столько, сколько она может выдержать. Обычно первое крыло снова трепещет, прежде чем она пройдет даже первую дюжину. Легче всего начать с крыльев ног, но они также самые нетерпеливые и не будут долго останавливаться.

Когда все ее крылья остановятся, она начнет медленно снижаться.Падение может занять годы. Если она потеряет концентрацию хотя бы на мгновение, она рванет вверх, как воздушный змей на сильном сквозняке, унесенная всю дорогу к облачным городам, и ей придется снова падать с самого начала.

Когда они падают, стрижи приносят им плоды с земли, чтобы утяжелить их. Святые женщины должны есть только земную пищу. Даже послушники возделывают сады из семян, которые приносят птицы. Таким образом, сады летающих людей стали самыми дикими и разнообразными в мире.

Иногда в их садах по ошибке прорастают розы.

* * *

Оставаться на земле становилось все труднее. Я набил карманы камнями, чтобы скрыть свою легкость от матери, когда она на той неделе хромала по дорожке.

«Вы меня не пригласите?» — спросила она, вытягивая шею в сторону моей хижины. Это был долгий путь от деревни, особенно для хромой женщины, и мы привыкли пить шиповниковый чай для освежения. Угрожал дождь.

— Мы можем потревожить гнездящихся стрижей, — сказал я.— Я приготовлю чай в саду.

Я изо всех сил пытался сесть. Я уже стал таким легким, что земля сжалась от моего прикосновения. Моя кожа чесалась. Ко мне уже стекались молитвы, вцепившиеся в мою кожу, как комары, вскрывающие струпья, оставленные шипами розы. Я почесал гнойнички под рукавами.

«Скоро лето». Мама налила себе чашку чая. — Я начал свое восхождение летом, знаете ли. Это случилось еще до моего рождения. Моя бабушка поднялась в воздух на следующий день, еще до того, как узнала, переживет ли ее дочь травмы.

«Мм-м-м». Молитва плавала на янтарной поверхности моего чая, ее десять черных ног барахтались в поисках покупки, вытянув хоботок. Я попытался сделать глоток вокруг него.

«Это хороший сезон для этого, не так ли? Погода хорошая. Много семян, чтобы поесть. Я помню, как летом видел сад с высоты над деревьями, все зеленое и растущее, и розы в цвету».

— Да, очень мило, — согласился я. Над головой матери я уловил вспышку крыльев в верхнем окне своей хижины.

«И, конечно же, сейчас, во время вегетационного периода, дождь был бы как нельзя кстати».

«Какой дождь?» Я шлепнул по руке три едкие молитвы.

Она пристально посмотрела на меня. «Что ты, , имеешь в виду, , ‘какой дождь’?»

«Правильно. Мне жаль. Я забыл, — признался я. Моя рука дрожала, и чай выплескивался из чашки. Когда я наклонился, чтобы налить себе еще, в моих карманах зазвенели камни, а у моих ног запрыгала струйка камешков.

Моя мать уставилась на них.”Что это?” Она схватила меня за руку, и посыпались новые камни, и без их веса мои ноги мгновенно оторвались от земли, как перепуганные воробьи. — Ты… ты задержался! Как давно ты был готов?»

«Вы не понимаете». Я попытался оторваться, но как набрать тягу, топчась на воздухе?

Ее пальцы словно когти впились мне в запястье. «О, Дочь. О, ты не должен этого делать. Неужели ты ничему не научился от меня?»

Молитвы жужжали и кусали мое лицо. Мои ноги впились в воздух.Она была всего одна хромая старуха, и я как-то рванулся, споткнулся на несколько ступеней выше. Я плыл вровень с высокими окнами. Внутри в стропилах затрепетали крылья. Я постучал по стеклу. — Сано!

«Ананда!» — крикнула она в ответ приглушенным сквозь стекло голосом.

«Кого ты там прячешь?» — спросила моя мать. Она попробовала дверь, но она была заперта. Сано хлопал в ладоши все более неистово.

Я прыгал по воздуху над хижиной, но не знал, как спуститься. У меня осталось так мало греха.Каждый шаг нес меня немного выше. Я встал на колени над крышей и опустил руку вниз, пока кончики пальцев не коснулись соломы.

Молитвы роились в моих глазах, и я шлепал по ним, ища что-то, что могло бы меня утяжелить, что-нибудь, что приблизило бы меня к ней. Рядом с моим плечом парил трубный стриж, его крошечные рудиментарные когти были почти невидимы на его нижней стороне. В пустом кармане я выудил маленький медный ключ — тот, что отпирал дверь.

Теперь иди вниз.В дымоход, маленький Свифт.

Гром грянул, а дождя не было.

* * *

Есть еще один способ, которым святые женщины неба могут научиться падать. Это не хитро. Его не празднуют и даже не одобряют. Но очень, очень быстро.

Если женщина хочет в спешке достичь земли, медитация не годится. Но нет более быстрого способа успокоить свои крылья, чем оторвать их. Столько, сколько вы можете достичь.

Поручение должно быть очень срочным, чтобы попытаться сделать это.

* * *

За время пребывания в хижине она изменилась. Я ожидал, что ее раны заживут, но вместо этого кости выросли, как побеги, из множества дыр. На некоторых даже пророс пушистый черный пух. Они все разом захлопали. Я едва различил тело Сано в центре мерцающей сферы, когда она вышла во двор. Ее ноги больше не касались земли. Судя по скорости ее подъема, она должна была быть легче меня.

«Ананда!» — воскликнула она.«Теперь я восхожу!»

Я схватился за крыло, когда она пронеслась мимо меня. Он порезал меня, как лезвие, но я притянул ее к себе, сжал в бьющемся потоке, пока ее крылья не обняли меня в ответ. Один за другим они прекратили свое неистовое хлопанье и уперлись в меня. Мы медленно спускались, вместе достаточно тяжело, чтобы упасть.

— Не отпускай, — сказал Сано.

«Не буду».

* * *

Святые Земли покидают землю в поисках Неба. Они ступают по воде и поднимаются в воздух.Падение — это искусство, предназначенное для демонов.

Что, если бы, когда святой достиг Неба, ангелы были поражены? Если бы святой объяснил, что Земля вовсе не Небеса, а всего лишь еще одно место назначения? Если пришествие святого вызвало большой спор среди бесчисленных крыльев? Если их жрицы называли это богохульством, но их народ, воспитанный на падших снах, видел путь в Рай?

Что, если бы молнии были не природным явлением, а боевыми машинами разъяренных ангелов, оружием против раскола?

* * *

Моя бабушка все-таки попала на Небеса.

— Это было много лет назад, и твоя бабушка вознеслась среди нас, такая сбитая с толку, — сказал Сано. «И просим, ​​не принять ли нам молитвы от нее, но мы не могли, чтобы быть уверенными. Мы не боги и не ангелы». Наши пальцы коснулись крыши моей хижины. Мы обнялись крепче, боясь потерять друг друга. «Мы не посылаем дождь. Мы идем только на войну».

«Зачем ты пришел сюда?» Я спросил ее.

«Потому что она сказала, что они пришлют еще одну такую ​​же, и еще, и еще, пока кто-нибудь не покажет им их ошибки.Наши жрицы, слухи, которые они на этот раз развеяли, и мой народ убедили, что твоя святая сошла с ума. Но если в наш город прибудет еще один святой Земли, это точно будет война. Это должно закончиться».

«Неужели ты так легко отбросишь чужие молитвы?» — спросила моя мать. «Ой, ты тоже упадешь, и что мы тогда будем делать?» Она стояла на коленях среди роз с тростью на коленях, щеки были мокры от слез. Жалость пронзила мое сердце. Всю свою жизнь я был предназначен для того, чтобы нести их молитвы на Небеса. То же самое было и с моей матерью, только вестник не пришел вовремя, чтобы спасти ее от напрасной жизни, бессмысленного падения.

Я крепче сжал Сано. «Мне очень жаль, Мать. Я не буду как бабушка. Я не могу».

Сано прошептал мне на ухо. — Отпусти и доверься мне.

Я отпустил ее талию. В тот момент, когда мы потеряли контакт, ее крылья затрепетали, и она взлетела, как воздушный змей. Моя собственная легкость несла меня рядом с ней. Испугавшись, я вцепился в нее, и Сано подал мне ее руку. Он был прохладным, когтистым и надежным в моей ладони. Взявшись за руки, мы устремились прямо, как стрелы, к горам, не падая и не летая, пока соприкасались.

* * *

Есть еще один способ упасть: навстречу кому-то.

* * *

Мы с Любовью стали летать, падать. Нам не нужен рай наверху или внизу. Мы не святые и не демоны. Мы падшие женщины. Мы сломленные ангелы. У нас есть объятия, которые закрепляют, поцелуй, который парит, и любовь, которая уравновешивает энтропию.

Мы засеваем наш огород семенами, которые приносят нам стрижи, и все, что растет, мы едим с благодарностью. Мы обедаем сливами, петрушкой и чаем из лепестков роз.

Однажды вечером поздней осенью, когда листья окрашивают землю в цвета заката, Сано показывает пальцем вверх и выкрикивает мое имя. Высоко вверху с облаков плывет темное пятнышко: старуха, спускающаяся осторожно, шаг за шагом.

 
 

Рэйчел К. Джонс выросла в разных городах Европы и Северной Америки, выучила (и почти забыла) шесть языков и получила несколько степеней в области искусств и наук. Сейчас она пишет спекулятивную фантастику в Портленде, штат Орегон.Вопреки слухам, она, вероятно, не секретный андроид. Рэйчел — номинант на премию World Fantasy Award, лауреат премии Типтри и победитель конкурса «Писатели будущего». Ее произведения появлялись в десятках площадок по всему миру, включая Lightspeed , Beneath Ceaseless Skies , Strange Horizons и PodCastle . Подпишитесь на нее в Твиттере @RachaelKJones.

О книге «Падение будет способствовать полету во мне», — пишет она, — что вы делаете, когда все ваше мировоззрение рушится в одно мгновение из-за того, что вы встретили кого-то, кто заставил вас усомниться в том, на каком пути вы так упорно пытались остаться? вся жизнь? Мы не любим неожиданных поворотов, но по моему опыту, самая прямая и самая быстрая линия к месту назначения не всегда приносит счастье.Жизнь состоит из сюрпризов, приключений и неожиданных друзей, которых вы встречаете на своем пути. Эта история о том, как найти то, что вам действительно нужно, а не то, что вы искали. Потому что иногда, когда вера разбивается, из нее вылупляется любовь; и когда вы ищете небеса, вы возвращаетесь домой; и когда ты падаешь, ты летишь».

Нажмите здесь, чтобы увидеть список спонсоров Kickstarter, которые сделали Заводной Феникс 5 возможным.

 

%PDF-1.3
%
1135 0 объект
>
эндообъект
внешняя ссылка
1135 111
0000000016 00000 н
0000002595 00000 н
0000002806 00000 н
0000002950 00000 н
0000004868 00000 н
0000005090 00000 н
0000005177 00000 н
0000005282 00000 н
0000005376 00000 н
0000005534 00000 н
0000005603 00000 н
0000005749 00000 н
0000005847 00000 н
0000005936 00000 н
0000006004 00000 н
0000006130 00000 н
0000006198 00000 н
0000006310 00000 н
0000006378 00000 н
0000006489 00000 н
0000006557 00000 н
0000006686 00000 н
0000006754 00000 н
0000006877 00000 н
0000006945 00000 н
0000007013 00000 н
0000007159 00000 н
0000007260 00000 н
0000007347 00000 н
0000007415 00000 н
0000007535 00000 н
0000007603 00000 н
0000007719 00000 н
0000007787 00000 н
0000007855 00000 н
0000007981 00000 н
0000008073 00000 н
0000008177 00000 н
0000008245 00000 н
0000008354 00000 н
0000008422 00000 н
0000008551 00000 н
0000008619 00000 н
0000008732 00000 н
0000008800 00000 н
0000008868 00000 н
0000009018 00000 н
0000009086 00000 н
0000009236 00000 н
0000009304 00000 н
0000009396 00000 н
0000009515 00000 н
0000009583 00000 н
0000009691 00000 н
0000009759 00000 н
0000009868 00000 н
0000009936 00000 н
0000010045 00000 н
0000010113 00000 н
0000010221 00000 н
0000010289 00000 н
0000010397 00000 н
0000010465 00000 н
0000010533 00000 н
0000010681 00000 н
0000010749 00000 н
0000010841 00000 н
0000010933 00000 н
0000011001 00000 н
0000011109 00000 н
0000011177 00000 н
0000011285 00000 н
0000011353 00000 н
0000011461 00000 н
0000011529 00000 н
0000011637 00000 н
0000011705 00000 н
0000011814 00000 н
0000011882 00000 н
0000011950 00000 н
0000012068 00000 н
0000012135 00000 н
0000012227 00000 н
0000012320 00000 н
0000012388 00000 н
0000012496 00000 н
0000012564 00000 н
0000012672 00000 н
0000012740 00000 н
0000012848 00000 н
0000012916 00000 н
0000013024 00000 н
0000013091 00000 н
0000013199 00000 н
0000013266 00000 н
0000013333 00000 н
0000013455 00000 н
0000013522 00000 н
0000013589 00000 н
0000013706 00000 н
0000013772 00000 н
0000013893 00000 н
0000013959 00000 н
0000014028 00000 н
0000014152 00000 н
0000014174 00000 н
0000014197 00000 н
0000015026 00000 н
0000015052 00000 н
0000003024 00000 н
0000004844 00000 н
трейлер
]
>>
startxref
0
%%EOF

1136 0 объект
>
>>
эндообъект
1137 0 объект
4Ȝ_\\X|\rG9_r)
/U (Scx4iadO iI\rA{G|)
/П-60
/В 1
>>
эндообъект
1138 0 объект
>
эндообъект
1244 0 объект
>
поток
/eMU+~LՈWۼAk?}үpXlE)U4G7)9L
?Mp

Clockwork Lives (Заводные ангелы, #2) Кевина Дж.Андерсон

Хотя «Заводные жизни» технически является продолжением «Заводных ангелов», нет никакой реальной необходимости сначала читать другую книгу. Оба самодостаточны, но если вы сначала прочитаете «Заводных ангелов», вы увидите, что здесь появляются одни и те же персонажи.

Я взял эту книгу по рекомендации друга. Я обыгрывал идею о том, как брать короткие рассказы и связывать их вместе в общее повествование. Это то, что вы получаете здесь, и это удивительно.

Маринда Пик бросила все в

Хотя «Заводные жизни» технически является продолжением «Заводных ангелов», нет никакой необходимости сначала читать другую книгу.Оба самодостаточны, но если вы сначала прочитаете «Заводных ангелов», вы увидите, что здесь появляются одни и те же персонажи.

Я взял эту книгу по рекомендации друга. Я обыгрывал идею о том, как брать короткие рассказы и связывать их вместе в общее повествование. Это то, что вы получаете здесь, и это удивительно.

Маринда Пик бросила все, чтобы заботиться о своем стареющем отце. В течение этих долгих лет она устанавливает строгий график и упорно придерживается его.Она предпочитает логику полетам фантазии. У нее есть все, что ей нужно, в маленьком доме, который она делит с отцом, и у нее нет абсолютно никакого желания идти куда-либо еще. Когда ее отец умирает, весь ее мир переворачивается с ног на голову.

Ее единственное наследство – большая книга. Он содержит алхимически обработанные страницы, которые могут воссоздать историю жизни человека всего одной каплей крови. Чтобы получить остальную часть своего наследства, ее отец поставил условием, что ей нужно отправиться в мир и собрать достаточно историй, чтобы заполнить свою книгу.Первая история, которую ей рассказывают, — история ее отца. Это первый рассказ, содержащийся в целом, и он дает план для остальной части книги.

Путешествуя в поисках историй, Маринда быстро осознает, что жизнь большинства людей можно свести к нескольким предложениям. Со временем она решает, что хочет, чтобы книга была наполнена эпическими сказками.

Сами истории потрясающие. Каждый смешивается с другим каким-то маленьким образом. Будь то упоминание человека из другой истории или побочный эффект чего-то, что Маринда испытала на себе, все они написаны чудесно.Каждая эпическая история также сопровождается рисунком, который дает читателю представление о грядущей истории. Признаюсь, я не обращал на них пристального внимания. У меня слишком активное воображение, и мне не терпелось прочитать эту историю и увидеть, как она оживает в моей голове благодаря превосходным писательским способностям Кевина Дж. Андерсона и Нила Пирта.

К концу книги вы не можете не задаться вопросом. Если бы Маринда взяла у вас каплю крови, ваша история состояла бы из нескольких предложений или превратилась бы в эпическую историю?

Побег (Clockwork Earth #2) Джей Лейк

Очень редко мне хотелось бы начать серию со второй книги, а не с первой, но это то, чего я хочу от трилогии Джея Лейка Clockworth Earth .У меня были серьезные сомнения по поводу Mainspring . Его продолжение, Escapement , может быть интересным примером того, как избежать страшного «синдрома средней книги», который поражает так много трилогий. Категорически превосходный, Escapement — это созревание фантастической предпосылки Lake, начавшейся в Mainspring , без невыносимого главного героя и его расплывчатых, нечетких поисков от Бога.

В то время как рассказчик Mainspring следовал только за Хетором, Escapement следует за тремя персонажами.Двое из них были второстепенными персонажами в первой книге: Эмили Чайлдресс, библиотекарь, которая изначально помогала Хетору; и Ангус аль-Вазир, старший старшина о злополучном Bassett . Третий, наш главный герой, Паолина Барт, молодая женщина португальского происхождения, которая провела всю свою жизнь в Прайя-Нова, поселении вдоль Стены, населенном потомками потерпевших кораблекрушение и изгнанных моряков. Паолина провинциальна в том смысле, что очень мало знает о внешнем мире.Когда она строит уникальный часовой механизм, который позволяет ей манипулировать самой реальностью, она отправляется на поиски Англии и ее «волшебников». Достаточно сказать, что она очень разочарована.

Мне нравится решение Лейк перейти к трем точкам зрения. Все три персонажа гораздо интереснее Хетора. Паолина, по крайней мере, кажется, имеет хорошо развитое чувство моральных последствий того, что она делает, и она ставит перед собой очень конкретную цель. Это предпочтительнее слов Хетора: «Ну, думаю, я найду Опасный Ключ.Или, может быть, я не буду». Я также ощутил недовольство Паолины женоненавистническим миропорядком, воплощенным fidalgos Прайя-Нова. Несмотря на классовое угнетение Хетора в первой книге, я не мог сочувствовать его трудности, вероятно, из-за золотых табличек, которые продолжали падать с неба всякий раз, когда он нуждался в утешении.Помимо короткой камеи ангела в конце книги, опыт Паолины явно лишен религиозного измерения.

Это верно для Спуск в целом и это меня радует.Центральный конфликт носит временной характер: Чайлдресс оказывается неожиданным представителем одного тайного общества, avebianco или «белых птиц», отправленным в качестве посла/жертвенного ягненка в союз между другим тайным обществом, Безмолвным Орденом, и китайцами. Эти двое сотрудничают, чтобы построить метафорический мост через Стену. Тем временем Англия отправила команду, чтобы прорыть туннель через Стену; Аль-Вазир прикомандирован в качестве постоянного эксперта по стенам и общего офицера по безопасности.

В конфликте присутствует духовная составляющая. Чайлдресс выступает против проекта «Золотой мост», поскольку признает, что он разрушит баланс между двумя половинами Земли. Такой мост позволил бы двум могущественным империям с севера Земли перейти на юг, который до сих пор является страной неукротимой магии. Точно так же Паолина боится своей вновь обретенной силы, особенно когда она видит, что возможно, когда она попадает в руки Безмолвного Ордена. Однако духовная составляющая такова: это часть чего-то большего. Mainspring , в котором судьба мира буквально зависела от успеха Хетора, потерпела неудачу, потому что Лейк слишком сосредоточилась на общей картине. Он не тратил достаточно времени на установление деталей, которые заставили бы меня позаботиться о спасении этого мира. Побег дает нам гораздо более широкий взгляд на политику и философию, присутствующие на этой заводной Земле, что делает историю намного богаче и, следовательно, лучше.

Мы снова сталкиваемся с проблемами только ближе к концу истории.Хотя у Паолины более конкретные цели, чем у Хетора, ее разочарование и разочарование в Англии и мире в целом наносит удар по этим целям. После этого она несколько бесцельно бродит, и в результате сама книга теряет смысл направления. Возможно, это правда, что замешательство Паолины является реалистичной и естественной реакцией на ее переживания. Это все хорошо и хорошо. Но вымысел не всегда может быть реалистичным, и Escapement не выдерживает уровня драмы, необходимого для того, чтобы держать меня в напряжении на протяжении последних глав.Есть еще несколько сражений на воздушных кораблях, магическое перемещение и драма персонажей, поскольку Паолина пытается решить, как справиться со своей силой. К сожалению, Лейк не синтезирует эти разрозненные драматические элементы в единый единый сюжет.

Я нахожусь в странном положении, когда закончил Шестерня сегодня, прежде чем писать этот обзор. Так что я знаю, чем заканчивается сериал, и уже начал формировать свое мнение о нем в целом, но не хочу портить свой следующий отзыв! Escapement определенно лучше, чем Mainspring , и в некотором смысле это заставило меня подумать, что я слишком строго судил последнее, потому что я не вижу большой разницы в качестве написания.Если оставить в стороне мои субъективные вкусы, я думаю, это также демонстрирует, как выбор масштаба сюжета и точки зрения рассказчика может повлиять на опыт читателя. Mainspring имела высокие ставки, но была ограничена узкой перспективой, которая мне просто не нравилась, поэтому книга мне не понравилась. Escapement немного разветвляется, хотя и подавляет амбиции, что приводит к гораздо более сбалансированному чтению.

Сам по себе, пока отбросив сравнения, Escapement имеет сильную тему об отношениях между собой и упорядоченным миром, будь то духовный или временный мир.Паолина восстает против мирового порядка, как она его воспринимает. Она восстает против мужчин у власти и против своей роли женщины. Она делает это так яростно:

“Позвольте спросить, почему вы путешествуете как девушка? Худая, как вы есть, вы могли бы носить брюки и сойти за молодого человека. Люди бы гораздо меньше доставали вас, если бы вы так поступали.”

«Я…» Не то чтобы Паолина не понимала, что это возможно. «Мужчины есть… мужчины. Яд в голосе удивил ее. «Я не хочу быть одним из них, даже на мгновение.

(Многоточие и ужасное двойное отрицание принадлежат Лейк.) Паолина непоколебима и бескомпромиссна в своих принципах. Она ненавидит, когда ее сила приводит к смерти, и отказывается убивать кого-либо еще, чтобы спасти себя. Это то, чем я восхищаюсь, и именно этот тип осужденной характеристики делает Паолину гораздо лучшим главным героем, чем Хетор (о, снова я продолжаю сравнение)

Чайлдресс и аль-Вазир оба переживают свои небольшие восстания. Маска, становящаяся самой собой как Маска, что является очень интересным взглядом на всю идею представления себя.Последний неловко берет на себя роль в спонсируемой правительством экспедиции к Стене. Старшина в душе, аль-Вазир на самом деле не знает, что делать с собой, поэтому неудивительно, что он помогает медному человеку Боазу вместо того, чтобы выполнять свой долг перед доктором Отвейлом. В обоих случаях эти персонажи обнаруживают, что делают выбор, чтобы отклониться от своих прежних представлений о том, каким должен быть мир. Наблюдение за последствиями, разворачивающимися оттуда, делает Escapement довольно интересным.

Несмотря на то, что Escapement далеко не совершенство даже в ясный день, он заслуживает похвалы и сдержанной любви в стиле стимпанк (которая похожа на обычную любовь, только на углях и управляется системой шкивов и шестеренок). Итак, вот что я не часто рекомендую: не читайте первую книгу. Перейти к этому. Это лучше, и само по себе это даже хорошо.

Мои обзоры серии Clockwork Earth :
Главная пружина | Шестерня

«Теория удушья», Дэвид Рэйб

Я искал Аманду, но не видел ее.Что-то дернуло меня за штанину. Она лежала на животе, и я понял, что эта грязная трубка была частью машины, которую она украла. — Для душа, — сказала она.

«Что?»

«Для душа».

Это был ее способ сказать, что она взяла шланг, потому что я был расстроен. Она объяснила, что надеялась соорудить душ, натянув автомобильный шланг от крана в ванной на вот такую ​​вешалку для полотенец, торчащую из стены, чтобы вода могла стекать вниз.

«Но это будет грязно, потому что это деталь автомобиля», — сказал я ей.— Ты действительно не продумала это.

«№. Вода очистит его». Она выглядела испуганной, и я хотел ей помочь, хотя и был зол. Я протянул шланг через дверной проем, чтобы не привлекать внимание хозяина, который топал вокруг своей машины, крича и хлопая капотом.

Едва я закрыл дверь, когда мы оба были в безопасности внутри, как зазвонил мой мобильник. Это было сообщение от PETA :

Друг, у нас душераздирающие новости: медленные лори находятся под угрозой исчезновения.Но вместо того, чтобы быть защищенными, их продают, потому что люди хотят, чтобы эти приятные существа были домашними животными или символами статуса.

На фотографии изображен крошечный примат, его мохнатое лицо искажено желанием подружиться со всеми.

Аманда и я читали детям. Это была детская книга, и мы вчетвером устроились вокруг раскрытых страниц с их энергичными иллюстрациями. Вошел мужчина. Спортивный пиджак, льняные брюки, три верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Он нес бутылку вина.На мгновение я не вспомнил, что у нас появился новый сосед по комнате, но даже когда вспомнил, мне пришлось спросить, что он делает. Он покачал головой и пожаловался, что не может найти штопор. Что, черт возьми, он должен был сделать, чтобы жить в этом месте? Дети ждали продолжения рассказа. Аманда наблюдала за новой соседкой по комнате, ее глаза были полны беспокойства. И тут я вспомнил. У них был роман. Аманда и Рид. Как я мог забыть? Это продолжалось долгое время. Он стоял у окна и смотрел наружу.У его мешковатых брюк были мешковатые карманы, а в пальто были и другие карманы. Его пистолет мог быть в любом из них, и я не знал, в каком, но я точно знал, что он не был в его руке. Я прыгнул на него и задушил сзади. Он хотел схватиться за свой пистолет, где бы он ни был, но не мог заставить свои руки сделать что-либо, кроме как взлететь, чтобы вцепиться в мое предплечье, которое я сомкнул вокруг его горла. Он булькал с каким-то умоляющим звуком, который мог быть его попыткой сказать «пожалуйста», «не надо» и «стоп».Я напряг каждый свой мускул, чтобы он никогда не ушел. Я чувствовала, как жизнь покидает его, и видела, как меркнет свет в его глазах в зеркале в полный рост, которое Аманда держала в руках. Он был слишком тяжелым для меня, чтобы удержаться в вертикальном положении, поэтому мы опустились на пол, где его жизнь продолжала ускользать из него.

«Он принял корону в очень молодом возрасте». Мультфильм Хуана Астасио

Аманда сказала: «Что ты делаешь? Отпусти его.”

Я спросил себя, осмелюсь ли я сделать так, как она хочет. Или я действительно хотел его смерти? Он будет моим заклятым врагом до тех пор, пока мы будем жить после того, как я это сделала.Я хотел, чтобы Аманда не держала зеркало, потому что тогда мне не пришлось бы видеть его глаза. Они были так одиноки и безнадежны. Но она позаботилась о том, чтобы я увидел.

Я упал с него. Он перевернулся на спину. Аманда поспешила к нему. Она нежно коснулась его лба и прикоснулась своими губами к его губам. Она зажала ему нос и дунула ему в рот, и я понял, что совершил две ужасные ошибки — одну, напав на него, и другую, отпустив его. Она взглянула на меня узкими, полными ненависти глазами, устанавливая ритм, чтобы вдохнуть в него жизнь, пока он не издал рычащий кашель, полный слез, а затем свернулся в позу эмбриона.Через минуту она помогла ему встать на ноги, и они ушли.

Не знаю, откуда взялась эта молодая женщина. Она могла прийти из другой квартиры или из одной из многочисленных комнат новой квартиры, в которые я еще не успел заглянуть. Она была оживлена, разговаривая с незнакомыми мне людьми, которые, как я полагал, были друзьями Аманды или, может быть, новой соседки по комнате. Там был круг из четырех или пяти мужчин и трех женщин, и они возбужденно разговаривали с молодой женщиной. Они были очарованы ею, хотя я мог сказать, что они не знали, почему.А потом она потянулась за чипсами в тарелке. Пока она ела, ее глаза остановились на мне. Она не сказала ни слова, просто подошла к моему сидению в кресле и опустилась ко мне на колени. Она взяла мои руки и положила их себе на талию. Мне было все равно, смотрят ли на нас люди. Подошел пожилой мужчина в жилете и галстуке-бабочке с подносом праздничных закусок. Она попросила стакан воды и немного покачала бедрами вперед-назад, вызывая дрожь у меня, а потом и у нее.

«Откуда ты взялся?» — спросил я ее, думая, что заведу праздную беседу.

«Троя». Ее темные глаза были бездонными, с мерцающим светом в радужной оболочке.

Мой мобильник зазвонил, и, хотя я не узнал организацию, которая отправляла смс, я увидел, что она хотела мне сказать: «Кролики кричат». Я сказал: «Троя? Действительно? Город?”

«Троя. Да.”

«Древний город?»

Я представил себе ее корабль на якоре снаружи, где грязная улица борется с ветром и мусором, его квадратный парус свернут, а весла устремлены ввысь.

Уже стемнело, и несколько мужчин собрались за столом в маленькой комнате рядом с кухней. Они столпились вокруг света, и самые большие из них сердито смотрели на меня. Я не узнал ни его, ни кого-либо из них, но когда я подошёл поближе, я увидел маленький телевизор, который зачаровал их, их тела искривились от их гневной, тревожной сосредоточенности. Громкость была низкой, но я услышала два мрачных голоса, прежде чем увидела группу дикторов мужского и женского пола.

«Президент недоволен», — сказала женщина-ведущая с острым лицом.

Мужчины за столом напряженно совещались. « ПРЕЗИДЕНТ НЕСЧАСТЛИВ, », — читалось в нижней части экрана.

«Он воображает себя счастливым», — заявил ведущий. «Он воображает себя молодым. Он воображает себя красавчиком. Он воображает, что его любят все в мире. Он воображает, что он всемогущ».

— День за днем, — сказала женщина, моргая ясными умными глазами. У нее были прямые каштановые волосы. “Ночь за ночью. Бродить по залам.

Мужчины за столом были торжественны, кивали на экран, а затем на меня в одинаковой манере, что заставило меня чувствовать себя неловко.

Дуппеди-ду! пришел мой телефон, доставив электронное письмо с желтым лабрадором и золотистым ретривером, скорбно смотрящими на меня, каждый из которых заперт в структуре металлических стержней, обездвиживших его голову, как объяснялось в тексте: «Эти невинные собаки ждут фармацевтических экспериментаторов, которые будут просверлить отверстия в их черепах, чтобы ввести смертельный вирус в их мозг, чтобы медленно убить их.

«Мы пытаемся помочь президенту», — сказал мне один из мужчин. «Ему нужна наша помощь. Его никто не понимает. Он хочет, чтобы люди понимали его, чтобы он им нравился. Поэтому мы пытаемся понять его, а затем полюбить его, чтобы мы могли научить всех, как понимать его и любить его».

— О, — сказал я. Человек, который говорил, отвернулся, и остальные тоже, кроме одного, который смотрел на меня сверху вниз, его злобные глаза были полны планов. Подозрение заволокло воздух между нами, как разлив нефти.

Я прошел по коридору и в дверь. Аманда и новая соседка по комнате лежали в постели. Просто лежа на спине с открытыми глазами. Казалось, они смотрели в потолок.

«Что вам нужно?» он сказал.

— Ничего, — ответила Аманда.

«Не ты». Он ткнул ее. “Ему.”

«Кто?»

«Он».

Я ушел. Позади меня Аманда продолжала говорить: «Кто? ВОЗ?”

«Открой глаза, Аманда. Ради бога, откройте глаза — он только что был здесь.

Зловещие люди ждали меня. Они были одеты в темные костюмы. Они кружили вокруг меня, а затем подошли ближе. — Ты в опасности, — прошептал один из них. Его глаза блестели, как битое стекло.

— Я знаю, — сказал я ему.

«Мы хотим вам помочь».

— Мы хотим вас предупредить, — сказал другой. Он толкнул меня.

— Мы хотим защитить тебя, — сказал первый и толкнул меня сильнее. Я отступил на несколько шагов.

— Не споткнись, — сказал другой.

«Граница есть», — сказал один.

Они толкали меня каждый раз, когда что-то говорили.

«Граница есть граница».

«Не переходи его».

«Граница есть граница».

— Я понимаю, — сказал я. — Теперь оставь меня в покое.

«Все равно мы закончили». Они пытались говорить в унисон, создавая шум, как будто вышедший из строя двигатель готов взорваться.

Я подошел к телевизору, я услышал взрывы. Не маленький в комнате рядом с кухней, а большой, за которым я обычно наблюдал.Маленький пропал. Люди, которые столпились вокруг него, должно быть, забрали его. Кажется, они тоже заняли комнату. Кухня была на месте, но маленькой комнаты рядом с кухней не было.

Дуппеди-ду! Звонок : «Помогите. Тебе решать.” Я нажал Удалить и ушел. Я не знал, куда иду. Когда мой телефон снова зазвонил, я знала, что лучше не смотреть, но я все равно сделала это и узнала, что мужчина, взбешенный плачущей маленькой дочерью, засунул палец ей в горло, чтобы заставить ее замолчать.Я продолжал идти. Не знаю, сколько я шел и шел, но пришел в маленькую комнату за кухней. Он вернулся, как и маленький телевизор, и мужчины, которые его смотрели. Сияющий, озорной мужчина, представившийся советником президента, заявил: «Президент знает обо всем больше, чем кто-либо».

Интервьюер, женщина с причудливым ртом, спросила: «Больше, чем ученые, которые…»

«Абсолютно».

«Вы говорите, что он знает больше, чем ученые, которые…»

«Да, да.

«Подождите. Я говорю о людях, которые являются экспертами в своей конкретной области, такой как изменение климата. Давай поговорим об этом».

«Кассандра. Все они.”

«Кассандра? Ваша позиция состоит в том, что эксперты Межправительственной группы экспертов по изменению климата – это Кассандра? Что те предсказывают исчезновение ледников, повышение уровня моря и…

«Кассандры, Кассандры, Кассандры».

«Но она была пророчицей. Тебе известно. Она предсказывала будущее».

«Точно.На его лице появилась детская кукольная ухмылка, а в глазах отразились хладнокровные желания, которые, как он считал, никто не мог увидеть. «Пророчицу люди не слушали. Если ты Кассандра, тебя никто не слушает. Это большая часть, это забавная часть, захватывающая часть — они знают будущее и говорят нам, но мы не обязаны слушать, потому что президент умнее всех».

Дуппеди-ду! раздался мой телефон: « АВСТРАЛИЯ В ПОЖАРЕ !» Мелькнули изображения: небо полыхало сверхмощными столбами извивающегося пламени.Люди уходят на пляж. Женщина поливает водой испуганных альпак, их длинные шеи поворачиваются между ней и горящим миром.

Аманда и новая соседка разбрасывали мои вещи. В коробки. В кучи на полу. Я не знал, что происходит. Когда я впервые столкнулся с ними, я был слишком поражен, чтобы говорить. Я стоял в стороне, надеясь, что они объяснят без моих вопросов, но они продолжали швырять мои вещи. Наконец он посмотрел на меня, явно думая, что я самый глупый человек, которого он когда-либо видел в своей жизни.— Аманда, — сказал он.

«О, я знаю, он совершенно бесполезен». Она посмотрела на меня. «Ты мешаешь». А потом ему сказала: «Не обращай на него внимания».

Я не мог этого вынести. Я закричал: «Что ты делаешь?»

— Мы выбрасываем весь этот хлам, — сказала она.

— Это мои, — сказал я.

«Это все барахло».

«Я хочу это. Мне это нравится.”

Они рассмеялись. «Мы получаем новые вещи», — сказали они один за другим.

Я взял рубашку с короткими рукавами.”Это хорошая вещь.” Я взял кофейную чашку. “Мне действительно это нравится. У меня это было всю жизнь».

Они так смеялись, что начали задыхаться. “Ему это нравится. Ему это нравится.”

«Мы избавляемся от него. Все это. Это старое.”

— И она тоже, — сказал один из них.

«Что?»

— Она тоже, — сказал другой.

И я понял, что они говорили о моей матери, которая, как я помнил, была в комнате в самом конце коридора, маленькой комнате, в которую можно попасть, чуть не согнувшись назад.Я спрятал ее там, чтобы они не узнали, но они, должно быть, нашли ее. “Нет я сказала. “Ты не будешь!” Я поспешила в коридор, зная, что они громко смеются позади меня.

«Мы уже сделали это», — кричали они. “Она ушла.”

Возможно, это был самый ужасный смех, который я когда-либо слышал. Это было то, о чем они думали, когда лежали в постели, глядя в потолок, и я вошел. «Мы можем оставить лампу для чтения», — сказал я, спеша назад. «Я думаю, лампа для чтения и несколько книг.

«Нет, все идет».

— Мы переезжаем, — сказал он, и она тоже это сказала.

«Но мы только что приехали!»

«Нет, нет, только не ты».

«Вы не двигаетесь. Мы.”

Мимо прошли движущиеся люди с вышитыми именами, все девять человек, вошли в комнату и закрыли дверь. Я видел, какие у них большие ноги.

«Если вы переезжаете, — сказал я, — если вы…»

«Правильно».

«Зачем брать мои вещи? Они мне нравятся.”

«Я их ненавижу.

Мультфильм Зои Си

«Аманда их ненавидит».

«Но они мои. И ты уезжаешь».

— Ты такой идиот, — сказала Аманда. — Ты ничего не понимаешь.

«Просто оставь мои вещи, черт возьми!» Я закричал.

Она вбежала, молодая женщина. Она лихорадочно искала, пот выступил на ее лбу. Ей нужно было что-то мне сказать, и рот ее был открыт от страха, что она опоздала.

Другие люди ходили и разговаривали по всей квартире. Это была какая-то вечеринка.Аманда и соседка по комнате засмеялись, приветствуя своих гостей. Они принимали гостей. Когда Аманда сделала мне знак, гости посмотрели на меня с пренебрежительным и нетерпимым отношением, которое она им продемонстрировала. — кричали гости вечеринки, жадно выпивая и хватая кубки с подносов. Молодая женщина исчезла в сквернословии, все пахли духами и заглушали друг друга в своем истерическом веселье.

«Это новоселье. Наоборот, — сказала Аманда. И то, как она выла, и все выли вместе с ней, ясно давало понять, что это был самый остроумный комментарий, когда-либо сделанный самой остроумной женщиной, когда-либо жившей.«Конец здесь», — добавила она. «Абсолютный конец».

— Из всего, — сказал новый сосед по комнате.

Они завыли еще громче. Молодая женщина вернулась в поле зрения. Несколько мужчин прыгнули перед ней. Они схватили ее за руку. Женщины держались в стороне, за ослепляющей облицовкой из драгоценных камней и мехов, драгоценности штурмовали их уши, волосы и шеи. Но молодой женщине удалось сбежать.

Это казалось невозможным, но она сделала это и подошла прямо к тому месту, где я сидел в большом кресле. Ее глаза подтвердили, что, как я и думал, ей действительно есть что мне сказать.Запыхавшись от борьбы, освободившись от гостей вечеринки, она опустилась ко мне на колени и наклонилась ко мне, шепча так тихо, что я не понял. “Какой?” Я попросил. “Что вы сказали?”

Она запрокинула голову так, что намекала на страдание. «Боюсь, человечество склонно к суициду — самоубийца».

«Это то, что вы сказали?»

«Я думал, ты меня слышишь».

«О, надеюсь, это неправда. Просто слишком безнадежно так думать. Я хочу иметь немного надежды».

«А если его нет?»

Я смотрел в ее глубокие глаза, следуя их темному приглашению рассмотреть ее широкий лоб, ее высокие скулы, глубины, которые она еще не открыла.— Трой? Я сказал. — Там жила Кассандра, не так ли?

«Да. Я Кассандра, пророчица, которой никто не верит. Кассандра, полная печали и пророчеств.

Как горизонт, ее глаза продолжали идти, пока они не могли идти дальше. Я был так расслаблен, так мечтателен, она могла бы сказать что угодно.

— Это твое тело, — сказала она. «И мое тело. Мы животные. Два зверя».

Я просто хотел, чтобы она продолжала двигаться и давала мне напитаться тем сбивающим с толку сиропом, за который я чувствовала только любовь и благодарность.— Ты Кассандра? Вы действительно?” Я хотел услышать, как она скажет это снова, но не мог дождаться, когда она ответит. — Мне нравится думать, что у людей доброе сердце, Кассандра.

«Мы все это делаем, но, к сожалению, в глубине души они ничего не значат». Она закрыла глаза и запела: «Так сказал ястреб соловью с пятнистой шеей, когда он нес ее высоко среди облаков, крепко сжимая своими кривыми когтями, и она жалобно плакала. Ей он пренебрежительно сказал: «Несчастная, что ты кричишь? Тот, кто гораздо сильнее тебя, теперь крепко держит тебя, и ты должна идти, куда бы я тебя ни вел, Певица.И, если мне угодно, я накормлю тебя или отпущу. Глуп тот, кто пытается противостоять более сильному, ибо он не достигает мастерства и страдает вдобавок к своему позору». Так сказал Гесиод, грек, о быстро летящем ястребе, длиннокрылой птице».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.